— Егор, что тебе нужно, чтобы снять запись с видеокамеры? — спрашиваю, заперев за нами дверь. — Точнее, эта камера транслировала инфу через вай-фай, как я понял. Но вот куда… Видимо, в какое-то серверное облако. Можешь помочь?

— Нужен мой ноут и эта камера, — спокойно отвечает царевич. — Ноут сейчас притащу.

— Понимаешь…

Чёрт. Это не вопрос доверия — я доверяю ему. Но… лучше бы хакером был Токсин. Ещё лучше — Матвей. Но не Егор Романов, не Лекс Львов, не Серж Палей: я не хочу, чтобы эту инфу знали их отцы. Выходит, не доверяю.

Смотрю на Егора в упор и спрашиваю:

— Я могу быть уверен, что…

Он даже договорить мне не даёт.

— Ник, я тебе слишком многим обязан. Так что твой вопрос практически оскорбителен. Но дело даже не в этом. — Он усмехается. — Помнишь, я говорил, что у меня нет друзей. Теперь они есть. Для меня это даже круче, чем возможность оборота.

Так-то оно так…

— Егор, я бы никому не доверился в этом, если честно. Это… семейное дело. Но ты хакер. Только поэтому. Без обид.

Он кивает:

— Я понимаю. Парням тоже не расскажу. Только когда и если ты сочтёшь нужным.

— А вдруг там государственные тайны?

— Ну… — Егор пожимает плечами. — Я не наследник.

Вот вообще не факт, кстати. Я практически уверен, что следующим императором станет именно его высочество Георгий. Потому что наследник Ярослав, несомненно, отречётся от престола в пользу младшего брата, имеющего возможность оборота.

Это слишком важно политически: чтобы на троне сидел полноценный оборотень. Чтобы на военных парадах над марширующими войсками реял Великий Грифон Российской империи. В буквальном смысле. Этой традиции слишком много веков, чтобы менять её.

Хотя Ярослав на роль императора подходит больше, чем Егор. Как раз потому, что не на первое место он поставил бы не друзей, а государство.

Впрочем, младший царевич ещё очень молод.

Хлопаю Егора по плечу:

— Спасибо. Тащи свой ноут.

Нашему хакеру императорских кровей для разборок с моей видеокамерой хватает получаса.

— Ты ошибся, — говорит он, закрывая ноут. — Вот запись. Там два микродиска в твоей камере стоят. Один обычный, и он да, пустой. А вот второй — крутая штуковина, если не знать — фиг найдёшь вообще. Так что никаких серверных хранилищ. Вот тут инфа.

Егор протягивает мне флешку и добавляет:

— Я не смотрел, просто перекачал. Но ты проверь на своём ноуте, мало ли что. Только инет сперва отключи.

Я и так знаю, что он не смотрел: все эти полчаса простоял у него за спиной. Хотя хакер есть хакер: я мог попросту не заметить, что он скачал инфу и для себя…

— Так что тебе не нужно убивать свидетеля твоих тайн, — страшным голосом говорит царевич и начинает ржать.

— Ну, я ещё подумаю над этим, — ржу в ответ.

Вообще, смешного тут мало. Свидетели и очевидцы часто оказываются лишними. И убивают их часто. Как спел один гениальный мужик из этого мира: «Во все века сжигали люди на кострах».

Потому я выпроваживаю Егора из комнаты, отключаю вай-фай на ноуте и втыкаю флешку.

***

На записи запечатлено именно то, что я и ожидал увидеть. Кабинет Станислава Каменского. Чуть больше трёх лет назад. Видео очень длинное: камера работала чуть больше месяца, с середины февраля до конца марта. К сожалению, без звука.

Возможно, позднее я найду время внимательно просмотреть весь этот месяц, последний месяц перед гибелью отца. Потому что в кабинете течёт жизнь: князь работает за письменным столом, валяется на диване с книгой, периодически общается со знакомыми и незнакомыми мне людьми. Среди них я вижу, конечно, графа Хатурова, Матвея Соболева и главу Тайной канцелярии. Вижу и себя — точнее, Никиту Каменского, который ещё не обременён душой и разумом инквизитора Никраса Борха. Вижу горничную, занимающуюся уборкой, дворецкого… Кстати, неплохо бы выяснить, что стало с прислугой после пожара.

А ещё наблюдаю супружеский скандал: моя мать закатывает мужу какую-то истеричную сцену. К сожалению, она всё время стоит спиной к камере, так что разобрать слова по движениям губ не выходит. А отец больше молчит, только изредка вставляет «Полина, успокойся» и «Ты должна понять, иначе нельзя».

И ни один из этих людей не обращает никакого внимания на фиолетовый коралл, стоящий на этажерке. Что, впрочем, неудивительно: здесь полным-полно всякой хрени — от разномастных камней и кристаллов до японских статуэток нэцке, к которым старший Каменский явно питал нездоровую страсть. В вазе с камерой, кстати, стоят, оказывается, сухоцветы.

Нужные кадры я нахожу только в последнем дне работы камеры.

В последнем дне перед тем жутким пожаром, который оказался всего лишь иллюзией.

Незнакомый мне человек заходит в кабинет как в свой собственный. Даже не оглядывается по сторонам: он явно уверен, что ему не помешают. Мужик лет сорока, обычно одетый, коротко стриженный.

Он шагает прямиком к этажерке. Спокойно, безо всякой опаски, берёт с полки фиолетовую хрень и принимается заворачивать её в какую-то тряпку. Потом неторопливо укладывает в рюкзак.

Ваза, из которой я добыл видеокамеру, стоит ровно так, что я вижу его лицо. Мы с ним совершенно точно не встречались, но…

…где-то я эту морду видел.

Просматриваю раз пять и наконец вылавливаю в памяти фотку вора.

Лекс стучится ко мне, когда я роюсь в ящиках стола. Бросаю своё занятие и открываю ему.

— Никита, я Крайта завтра в парк не везу, — сообщает Лекс.

— Ты ж обещал!

— Мне домой с утра надо. — Он разводит руками. — Отец затребовал. А потом же в башню…

С кровати в меня летят возмущённые ментальные картинки от кошака, про которого я и думать забыл. На картинках несчастный котик медленно передвигается по Москве к любимым змеям. Ползёт даже! Ничего, доползёт, не первый раз. Или остатками нашего ужина перебьётся.

Котик, ага… Кстати, очень странно, что, даже вернув себе облик химеринга и в империи, Крайт остался котом, так сказать, в душе. Та же способность жрать человеческую еду, гастрономическая любовь к змеям… А вот на моей кровати он теперь с трудом помещается. И на заднем сиденье машины тоже — рядом уже никого не посадишь. К сожалению, иллюзия не корректирует настоящий размер.

«Нельзя быть таким ленивым», — транслирую ему и киваю Лексу:

— Ну и ладно.

— Извини уж, — обращается он к Крайту. — Совсем мы тебя забросили… Я спать, — говорит мне. — А ты чего такой… задумчивый? Случилось что?

— Пока нет.

А может, и да.

Новая интересная инфа у меня точно есть. Потому что, выпроводив зевающего Лекса, я наконец нахожу в столе пластиковый контейнер, который отдал мне Ярик Хатуров.

Три вещи, которые пацаны Хатурова нашли в тайнике в моей комнате.

Мужские механические часы на простом ремешке. Клок шерсти морфа в мешочке. И фотка, с которой на меня смотрит тот самый мужик, который забрал из отцовского кабинета кусок жилы тёмного эфира.

Никита Каменский хранил всё это в потайном ящике, но сам не знал почему. Очередной провал в памяти. И полная апатия по этому поводу — парня больше года пил химеринг, и его вообще ничего не интересовало.

Так… Видео и фотку надо показать Сварожичу. А ещё надо попытаться снять наконец ментальные блоки с моей памяти. Возможно, тогда я узнаю — вспомню! — очень много важного.

И теперь у меня есть менталист, возможно, способный с этим справиться. После того как Лекс Львов впитал кристалл силы — сердце осколка тёмного мира, — он совершенно точно стал сильнее.

Так что передо мной опять встаёт вопрос доверия.

Ну… ещё полгода назад я бы не пустил в свою голову даже Лекса. Теперь, пожалуй, готов к этому. И потом, от свидетелей всегда можно избавиться.

Шутка, конечно.

***

Вопросы памяти я откладываю на завтра: в приоритете личность вора, забравшегося в кабинет моего отца.

Это не откладываю. И честно беру с собой Крайта — вокруг поместья Каменских тоже лес.

— Змеи? — уточняет кошак.

— Полно, — обещаю ему.

Когда подъезжаем к особняку, Крайт пытается сразу свалить на охоту, но я удерживаю его, чтобы представить хранителю. На всякий случай.

— Ещё питомец? — с сомнением спрашивает Сварожич.

Сквозь иллюзию он не видит, но явно чует: что-то с котом не так. Возмущается:

— И опять чужим воняет, как те, которых ты уже сюда приволакивал. А уж чем та рука твоя окольцованная воняет, и думать не хочу!

Это он про Шанка.

Хмыкаю:

— Ну, какой хозяин, такие и питомцы. Свар, давай считать, что это просто кот. — Подчёркиваю голосом: — МОЙ кот.

— Надеюсь, не такая же дрянь, как та мохнатая мелочь… — бурчит хранитель. На этот раз про морфа.

— А ты сам-то тут не чужой? — спрашиваю, раз уж зашёл такой разговор.

— Свой я, — хмыкает он. — Русский.

— И кто же ты?

Сварожич довольно долго смотрит мне в глаза. Потом тяжело роняет:

— Найдёшь моего хозяина — расскажу. Живым ли, мёртвым ли.

Немедленно цепляюсь и к этому:

— Ты же должен знать, жив он или нет. Ведь в пожаре он точно не сгорел. Уже потому что пожара никакого не было. А, Свар?

И бью наугад:

— Ведь у тебя договор с князем Каменским?

Хранитель неожиданно усмехается.

— Не с ним, — отвечает спокойно. — С родом Каменских. Потому нет, я не знаю. Я только знаю, что род Каменских не вымер. А раз ты — вовсе не Никита, то надежда есть. С другой стороны, тело-то Никиты. Кровь его… Не знаю я, парень. Вилами на воде это писано.

Может, и вилами, может, и на воде, но та вода — не океан. Так, озеро.

— В минуту опасности родовой источник притянул меня к себе. Ну или я его почуял, не знаю. Вышел к нему порталом.

— Кровь Каменских, — кивает Сварожич. — Это она тебя потянула. Повезло, что у тебя есть портальный дар. И?

— И источник отказал мне в доступе, — напоминаю ему. — Сказал, что у него уже есть хозяин. Кому ещё князь Станислав мог передать доступ? Ты знаешь других представителей рода? Бастардов, может. Не самого князя, в старших поколениях.

— Нет, парень. Не то чтобы я знал это точно. Но тёмные роды вымирают. Высоких родов вообще осталось всего пять — и будь у Станислава или ещё кого-то из Каменских бастард, они не стали бы это скрывать.

— Тогда наша надежда очень жирная, — замечаю я и открываю ноут. — Смотри.

Свар пялится в запись последнего дня очень внимательно. И щурится.

Судя по реакции — вор ему знаком.

— Враньё, — говорит он решительно. — Этого не может быть. Не думай ничего плохого об этом человеке.

Я даже теряюсь на мгновение.

— То есть как? Ты видел дату? Это три года назад. Как раз последний день перед тем, как…

— Как князь Станислав исчез, наложив на поместье иллюзию, — договаривает за меня хранитель.

— А перед этим он велел тебе не мешать тому, кто придёт за этой вещью. — Я отматываю запись чуть назад и стучу пальцем по экрану, на котором вор заворачивает в тряпку кусок эфирной жилы. — Свар, за ней пришёл этот человек, ты же видишь. И именно он сумел как-то отключить тебя.

— Неверная дата, — заявляет хранитель. — Да что дата! Тут всё смонтировано. Это не тот, кого ты ищешь. Его просто подставляют. Кто-то в его облике.

Так-то может быть, наверное. Колдун, например… Вообще-то с личинами в этом мире плохо. Та, что наложена на младшего царевича, — большой эксклюзив, мало того, что стоящий немереных денег, так и делается это только на основе королевской крови. А так наложение личины требует слишком много эфира, и продержишься ты в ней от силы несколько часов.

Но откуда у Сварожича такая уверенность?

— А кто это? Я вижу, ты за него горой…

Сварожич опять щурится.

— Разве ты не знаешь?

— Нет. Я его не помню.

— Да ты много чего не помнишь… — Хранитель неприятно улыбается. — Узнай сам. Я не скажу. Не дело это — хорошего человека подозревать. Но ты на ложном пути, так что и узнавать не стоит.

М-да… Здесь явно что-то личное.

И я прекращаю допрос.

Потому что разговорить упёртого хранителя можно только силой. Чёрт с ним. Я совершенно точно знаю человека, который ответит мне. Если вора хорошо знает Сварожич, если фотографию вора хранил Никита Каменский — то его имя назовёт мне Матвей.

***

Нехорошо будить людей среди ночи.

А если они спят в давно облюбованном приватном люксовом номере «Золотого граната», то и невозможно. По счастью, я тут хозяин и получаю даже ключ от этого номера. Правда, ночной дежурный по гостинице выдаёт мне его с явной тоской в глазах. Понимает, что постоялец ему такого не забудет.

— Нормально всё, — успокаиваю парня. — Можешь сказать, что я силой забрал.

Дежурный только вздыхает.

Вхожу в номер и в очередной раз убеждаюсь в крутости своего мага-защитника. На кровати в спальне его нет, и я не слышу ни одного постороннего звука. Но знаю, что Матвей уже стоит за моей спиной.

— И тебе доброй ночи, — говорю оборачиваясь.

Вот всё же интересный мир. Потому что Матвей Соболев — одарённый с аспектом огня, а в руках его я вижу не плетение, а нож. Местные маги привыкли экономить эфир на всём. Даже при угрозе собственной жизни. Так что да, личинами тут практически не пользуются, это слишком затратно…

— Утра, — мрачно говорит Матвей, откидывая нож. Ну да, в трусах карманов нет. Значит, я его точно с постели поднял. — И недоброго. Раз уж ты здесь.

Он окидывает меня быстрым взглядом и констатирует:

— Вроде живой и целый. Что случилось?

— Припекло, — честно признаюсь я. — Но полчаса подождёт, чтоб ты проснулся. Кофе заказать? Ещё так-то не утро, три часа ночи…

— Сам закажу, — бурчит он, натягивая штаны.

Заспанная горничная приносит завтрак на двоих.

Быстро расправляемся с ним, Матвей наливает кофе по второму кругу и выжидательно на меня смотрит.

Вытаскиваю из бумажника фотку вора, кладу перед ним. Матвей берёт, долго смотрит и откладывает в сторону.

— И что?

— Кто это?

Ну, если б я знал реакцию на такой простой вопрос, подождал бы, пока он кофе сглотнёт. А так приходится вскакивать и стучать по спине. Поперхнувшийся Матвей заходится кашлем. Наконец говорит:

— Что за идиотский вопрос, Никита? Ты этого человека сто раз видел.

— Забыл, — пожимаю плечами. — Видимо, давно видел…

— Так-то да… — с явным сомнением кивает Матвей. — Но это Кирилл Городнов. Друг твоего отца. И мой.

Очень любопытно…

— А ещё графа Хатурова и князя Львова? — интересуюсь я.

— Ну да. Мы служили вместе.

— А где он сейчас?

Матвей тянется к часам, которые я выложил на стол, крутит их в пальцах. Отвечает не сразу.

— Он же умер, Никита. За полтора года до того, как погиб твой отец.

Теперь моя очередь поперхнуться кофе. Благо не так сильно. Вот почему Сварожич сказал, что я стою на ложном пути.

— Умер?..

— Да, — тяжело подтверждает Матвей.

— Хреново… Расскажешь о нём?

— Зачем?

— Тогда я первый, — решаю и снова открываю ноут.

Делюсь тем, что знаю, пока Матвей крутит запись. Он просматривает её раз десять и наконец подтверждает:

— Да, это Кирилл… Но это не может быть он. Тут, видимо, монтаж. Или личина. Если эта хрень, — он тычет пальцем в остановленный кадр, где вор снимает с этажерки фиолетовый коралл, — так уж кому-то была нужна, понятно, что в собственном виде не пойдёшь воровать. Но скорее монтаж, конечно. Так что нет, Ник, это ложный путь.

А мне вот что-то подсказывает, что не ложный.

Уже потому, что крайне глупо прикидываться давно умершим человеком. Подставлять того, кого уже жизнь подставила.

И в любом случае этот вор — далеко не простой человек и даже не обычный одарённый.

Кто мог вырубить хранителя рода?

Как?!

Да я задницей чую, что на этой записи сам Колдун.

— Ты знаешь, что это за хрень вообще? — спрашивает Матвей, опять перематывая запись.

— Кусок жилы тёмного эфира из разлома. В кремлёвском есть жила светлого. А где-то — вот. Тёмный. Матвей, отец ведь ходил в разлом?

— Ну ходил, — неохотно отвечает он. — Вместе они и ходили.

Та-ак…

— Этот ваш друг — тоже тёмный?

— Да. Но подозревать его не в чем. Даже не думай об этом. И не только потому, что он мёртв.

Уточняю:

— А ты точно знаешь, что он мёртв?

— Да, Никита. Я его хоронил. И ты тоже.