Яра даже не стала отпускать своих подопечных по домам — исчезла первой. Рабочие, что прибыли спиливать старые яблони, тоже забрали инструменты и разбрелись. Тома, прихватив свою лейку, попрощалась с Изи и побежала домой, чтобы перед встречей с Владом хотя бы душ принять.

Больные деревья, гниль под корнями, пропавшие подростки, кости в земле, Кровавая барыня, советский маньяк — весь этот жуткий хоровод крутился в уме, не давая нормально сосредоточиться даже на укладке. Хорошо, что родители с Ульянкой ещё не вернулись, а то поводов для невесёлых размышлений сразу бы прибавилось.

Наскоро помыв голову и выпрямив волосы утюжком, Тома надела голубое платье и маленькую серебряную лунницу (не новую, а купленную в июне по поводу завершения семестра). Вечера в августе, несмотря на жуткую жару днём, были прохладными, так что пришлось ещё и лёгкое летнее пальто накинуть.

Влад предлагал встретиться у входа в парк, но Тома за последнее время слишком сильно устала от всего, что связано с этим местом. Поэтому вечером она прошла пару кварталов до сквера у торгового центра и стала выискивать Влада в толпе отдыхающих горожан.

Только заметив его у светящегося фонтана, Тома вдруг ощутила, что что-то не так. Даже шаг замедлила. Какой-то он весь напряжённый: руки в карманах, плечи подняты, сам вытянулся, как жердь. Даже мелькнула мысль, что лучше бы им сейчас не встречаться. Можно же позвонить, наплести чего-нибудь про усталость или стресс от кошмаров, творящихся в парке.

Но ведь Тома уже пару дней спасалась от нервного срыва только мыслями о встрече с Владом. Так что она собралась, вдохнула поглубже и, изо всех сил удерживая себя в равновесии, направилась к нему.

— А, привет, — сухо выдал Влад, только увидев Тому. Хотя в щёку поцеловал. Всё равно как если бы ей в лицо пластиковый манекен ткнулся.

— С тобой всё нормально? — спросила Тома, попытавшись взять его за руку.

— Пойдём, пройдёмся, — ответил Влад, уворачиваясь от прикосновения. И молча зашагал прочь от фонтана.

Тома, ёжась от вечерней прохлады, поплелась следом. Не говоря ни слова, они ушли с хорошо освещённой площадки, где горожане шумели на скамьях вокруг фонтана. Сквер пересекали узкие аллеи, освещённые редкими фонарями да растущей луной. Здесь было не только холодно, но и темно.

Влад остановился у пустующей лавочки, осмотрелся и вдруг выдал:

— Нам лучше расстаться.

— Что? — ошарашено спросила Тома. Колени вмиг ослабели, и она против воли опустилась на скамейку.

— Понимаешь, я нужен Аде. — Влад, засунув руки в карманы, смотрел в сторону. — Она же такая слабая, хрупкая, вся на нервах. Постоянно плачет. В общем, ей сейчас очень нужна поддержка.

— А мне не нужна? — слабо спросила Тома.

— Ну, ты же сильная. И красивая. Ты обязательно найдёшь себе кого-нибудь.

У Томы внутри образовалась глухая пустота, она почти не слышала, что там ещё говорил Влад про свою обожаемую Аду. Хотя кое-что всё-таки зацепило:

— … она ведь даже хотела себя убить. Позвонила мне, вся в слезах, сейчас сидит дома с выключенным телефоном. Её же теперь затравят из-за этих придурков.

— Каких придурков? — переспросила Тома, чувствуя закипающее раздражение. — Тех, кого она матом обозвала? Или может, тех, кому она головы разбила?

— Какие ещё головы? — отмахнулся Влад.

— Такие! — выкрикнула Тома, поднимаясь с лавочки. — Она моей сестре в лицо битой бутылкой швырнула, ей швы накладывали! А ты её защищаешь!

— Так это Ульяна? — морща лоб, спросил Влад. — Хотя какая разница. Довели человека.

— Довели⁈ — Томе от возмущения аж воздуха не хватало. — Там же видно, что она первая стала всех обзывать, и драку тоже она начала!

— Чего ты орёшь, — резко произнёс Влад, глядя на обернувшуюся на них парочку. — У неё же депрессия, а тут эти клиенты, которым всё не так. Товар не такой — претензии, брак — претензии, требуют деньги вернуть, а что она сделает? Не она же бракованные вещи присылает. И ещё каждому объясняй, что деньги на карту возвращаются. Все орут, все злые, ещё жалуются.

— Одна твоя Адочка святая, — проговорила Тома, нервно расчёсывая ногтями лоб.

— Ну, может, и не святая, — с вызовом сказал Влад. — Но кто дал им право делать её козлом отпущения?

— Ты сам-то понял, что сказал? — Тома устало закрыла глаза. Мерзкая Ада разрушила ей жизнь. — Хоть знаешь, что такое козёл отпущения?

— Тебе не надоело меня поправлять? — жёстко спросил Влад. — Вечно тычешь мне в нос, какой я тупой.

— Зато Ада тебя ничем не попрекает, да? — Тома почувствовала, как глаза защипало.

— Да, не попрекает, — резко ответил Влад. — Это же ты у нас самая умная, всё знаешь лучше всех. За любой косяк загрызть готова. Всё у тебя должно быть самое лучшее и правильное. А мне, знаешь, надоело по струнке ходить. Я тоже живой человек и имею право на ошибки. И чтобы меня за них никто не гнобил.

— Это когда я тебя гнобила? — слабо спросила Тома, боясь разреветься.

— Да постоянно! — развёл руками Влад. — Пару пропустил — урод, что-то неправильно сказал — тупой, зачёт не сдал — идиот. У тебя же всё всегда по схеме. Если что-то неидеально, всё! Катастрофа! Опоздал на три минуты, так не разговариваешь со мной. Как с тобой встречаться-то?

— Так не встречайся, — сипло произнесла Тома, выдавливая улыбку сквозь слёзы. — Беги к Адочке, пока она вены себе не вскрыла. Сиди с ней, держи за руку, а она будет стонать и глаза закатывать.

— Слушай, а почему ты так ненавидишь людей? — вдруг спросил Влад. — Для тебя же все, кто неидеальные — бракованные. Ты же за любой мелкий косяк убить готова. Зато себя считаешь эталоном.

Обвинения Влада казались такими нелепыми, что Тома против воли усмехнулась, хотя по щекам текли горячие слёзы.

— Ладно, извини, — тихо сказал Влад. — Просто ты меня достала своими придирками, честное слово.

— Думаешь, Ада не будет придираться? — всхлипнув, спросила Тома. — Это только пока. А потом она с тебя шкуру сдерёт.

— Ты-то откуда знаешь? — грубо спросил Влад. — Ты с ней даже не общаешься.

В ответ Тома только покачала головой, вытирая слёзы бумажным платочком. Обидно было видеть, как Влад стелился перед Адой, которая ноги об него вытирала. А Тома ему конспекты переписывала, на соревнованиях поддерживала, бульончики готовила, за посылками для него бегала. И внезапно оказалась мерзкой тварью.

— Ладно, не плачь, — уже мягче сказал Влад. — Я же говорю, у тебя всё будет хорошо.

— Иди уже, — проскрипела Тома, сдерживаясь из последних сил.

— Пойдём, я тебя хотя бы провожу. Поздно уже.

— Обойдусь. — Тома заставила себя выпрямиться и до боли сцепила руки.

— Не могу же я тебя тут оставить. Пошли. — Влад попытался взять Тому за руку, но она резко вывернулась.

Между верхушками деревьев мерцал серебристый лунный серп. И вдруг у Томы внутри будто холодный цемент разлился.

— Вали к своей Аде, — чётко произнесла Тома. — А мне больше не звони и не пиши.

— Я и не собираюсь, — бросил Влад, развернулся и быстро пошёл прочь.

А Тома так и стояла у скамейки, окаменев. Даже двигаться не получалось. Высокая стройная фигура Влада быстро скрылась в сумерках парка среди других гуляющих. Насадить бы их с Адочкой на серп. Двоих сразу, чтобы вместе навечно.

Рядом раздался странный звук — как будто женщина усмехнулась. Тома резко подскочила и обернулась. Определённо, она стояла у скамейки одна. Лавочка, урна, фонарь. Кусты, редкие деревья плавно шевелят листьями на слабом ветру.

Стало зябко, по коже побежал холод. Тома поёжилась, порадовалась, что снова может двигаться. Растёрла щёки, которые стянуло холодной плёнкой высохших слёз.

Куда теперь? Что дальше-то? Тома осмотрелась. По дорожкам прогуливались горожане, кто парочками, кто компаниями. На одинокую, никому не нужную девушку даже не смотрели. Правильно, если ты всего лишь единица, а не часть пары или множества, тебя как будто и нет.

Обхватив себя руками, Тома медленно двинулась к выходу из сквера. Влад, наверное, уже убежал утешать Адочку, так что они вряд ли столкнутся.

Делая вид, что просто идёт по своим делам, а не волочит по бренной земле тело с разбитой душонкой внутри, Тома брела по скверу, стараясь не встречаться ни с кем взглядом и вообще не привлекать внимания. Оказывается, быть брошенкой — стыдно и позорно. И как теперь доказать другим, а главное, себе, что на самом деле она чего-то стоит? Что Влад просто ошибся. Он ведь прав — все ошибаются.

Потихоньку Тома пересекла сквер, вышла на городские тротуары. Медленно шагала вдоль улицы, глядя на лунный серп, мерцающий в аметистовом небе между домами Добромыслова. Мимо пролетали шумные машины, деревья шелестели листвой, будто готовясь прощаться с летом.

Тома почувствовала, что взгляд остановился на луне, и ей трудно не то что посмотреть на что-то другое, а даже поморгать. Пришлось остановиться, медленно глубоко дышать, понемногу шевеля сначала пальцами, потом двигая плечами. Наконец получилось закрыть глаза. Правду же говорят — нельзя подолгу таращиться на луну, а то можно лишиться рассудка.

У Томы и так нервы на пределе, не хватало ещё под лунным воздействием дел натворить. Например, подкараулить Владову обожаемую Аду где-нибудь в подворотне, полоснуть бритвой по горлу, быстро упаковать тело в багажник, вывезти в парк и закопать под яблоней.

Нет, не получится. У Томы пока нет водительских прав, да и родители не разрешат взять машину. К тому же, чтобы закопать целое человеческое тело, это какую яму надо вырыть, тут нужен экскаватор. И потом — как она труп от стоянки потащит? На себе? Тяжеловато. Плюс от раны на горле весь багажник кровью зальёт, потом не отмоешь. Не заворачивать же её в плёнку прямо во дворе жилого дома.

В общем, так себе план.

Тома заставила себя открыть глаза. Господи, как будто заснула посреди дороги. Она вообще где? Впереди в ночное небо уходил тёмный прямоугольник, зато по обеим сторонам светили фонари. Вдоль дороги тянулись два ряда цветных двухэтажек, со всех сторон окружённых деревьями и кустами.

Да ведь это «гробы» Божедомки. А впереди, стало быть, знаменитая городская новостройка — «Добромыслов плаза», которую всё никак не закончат.

Оказывается, Тома прошла почти половину улицы, вдали уже проступали очертания местного леса. Ладно, надо просто развернуться и идти домой, здесь ведь совсем недалеко.

Зато жутко. Правда, как-то неуютно, особенно ночью. Днём-то на эту улицу лучше не забредать, а уж в темноте тут страшно до дрожи. И правда — ни одно окно ни в одном доме не светилось, разве что кое-где в стёклах отражались блики от фонарей. И ни одной машины на дороге.

И почти полная тишина. Разве что какие-то странные звуки доносятся. Будто протяжное пение слышится, только непонятно, откуда именно. Во дворах, что ли, кто-то решил погорланить на ночь глядя. Хотя нет — поют женщины, причём мелодично, с переливами.

Против воли Тома прислушалась. Действительно, совсем рядом женщины продолжали выводить песнопения, даже слова слышно. Только разобрать ничего нельзя, они как будто на чужом языке поют.

И ещё запах. Розами пахнет, да так отчётливо. Разные ароматы, тоже будто переплетаются, как женские голоса. Наверное, кто-то здесь выращивает сортовые розы. Ага, розарии в самом неблагополучном районе города.

Тома встряхнулась. Пора бы и ноги делать, а то шататься одной по тёмным пустым незнакомым улицам явно не безопасно.

Но стоило Томе попятиться, чтобы поменять направление, как она чуть не столкнулась с высоким мужчиной, непонятно как оказавшимся на тротуаре.

— Ой, простите, пожалуйста, — буркнула Тома, снова пятясь.

Но мужик на неё даже мельком не посмотрел. Таращась пустыми глазами на луну, уверенно прошёл мимо и зашагал вдоль по улице по направлению к лесу. Когда его силуэт уменьшился так, что даже рассмотреть стало невозможно, Тома вдруг обнаружила, что в окнах домов стал появляться свет, а пение стихло. Хотя бы розовый запах остался.

Так, хватит. Нужно двигаться домой, и чем скорее, тем лучше. А то тут лунатики, оказывается, ходят. Или не лунатики. Мало ли, под чем был тот мужик, раз двигался как робот, да ещё глаза в разные стороны смотрели. Жуть.

Тома почти побежала по направлению к выходу с Божедомки. Действительно, звуков на этой уединённой улице стало больше — появились голоса, в окнах мельтешат тени, как и положено по вечерам. Из форточек пахнет едой — кто-то готовит ужин. От аппетитного запаха жареной рыбки с луком в желудке заурчало. Недурно бы перекусить. Те, у кого готовилась курочка на гриле, очевидно, думали так же.

— Отмучился, окаянный, — донеслось из приоткрытого окна на первом этаже. — Давно пора было его выпустить, да только теперь, видишь, расплатился.

— А когда нас расселят, что будет с остальными? — спросил детский голос. — Они что, сами будут вылезать?

— Ешь давай, — буркнул первый голос.

Больше ничего интересного из этой квартиры услышать не получилось. Тома прибавила шаг. Но уже у следующего дома притормозила, потому что на первом этаже мужской грубоватый голос ворчал:

— Я бы его там вообще сгноил. Навечно бы оставил, до самого Второго пришествия. Вот тогда пусть вылезает и оправдывается.

— Тебя забыли спросить, — отдалённо ответил женский голос. — Много ты понимаешь.

— Ты зато понимаешь, — резко ответил мужик. — От его пойла десять человек богу души отдали, а ещё несколько ослепли. Две беременные бабы, между прочим.

— Жрать не надо в три горла, раз беременная, — огрызнулся женский голос.

Дальше странные препирательства Тома слушать не стала. Прибавила шаг так, что почти побежала. Наконец стали отчётливо видны огни города: свет фонарей и окон, мигающие светофоры и фары машин. Тома никогда не думала, что может так обрадоваться бесконечному шуму городских дорог.

Наконец Божедомка осталась за спиной, и Тома чуть сбавила темп. Оказалось, она даже запыхалась от бега. Уже медленно, размеренно, на всякий случай стараясь ни о чём не думать, обошла церковь и направилась к своему дому.

О том, где она была и почему так поздно вернулась, спросил только Костик, но его легко получилось отвлечь мультиками. Мама с папой вытанцовывали вокруг Ульянки, страдальчески развалившейся на диване в большой комнате. Хотя надо признать, Ада приложила её довольно сильно, хорошо, что хотя бы без сотрясения.

— То-ом, а принеси попить, — стонуще попросила Ульянка, когда мама ушла на кухню.

Тома, радуясь, что ей никто не докучает расспросами, сходила на кухню за соком для сестры и уселась в кресло. Ульянка таращилась в экран смартфона, Костик смотрел мультики по телевизору, мама хлопотала на кухне, папа в своей комнате доделывал какую-то работу.

А у Томы в голове танцевал с песнями очередной кошмарный хоровод из лунного света, трупов под яблонями, советских маньяков, обиды на Влада, мерзкой Ады и жуткой Божедомки. И кое-кто в этом хороводе выглядел смутно знакомым. Она ведь вспомнила какую-то громкую историю про беременных женщин, отравившихся контрафактом.

Первый же запрос поисковику привёл на нужные новостные сайты. Действительно, пару лет назад в городе произошёл громкий скандал: выяснилось, что вполне приличный магазин продавал поддельное спиртное, которое, как оказалось, разливали в гаражном массиве. Правда, дельцы полицию ждать не стали и решили свою «мастерскую» быстренько уничтожить, для чего устроили в гаражах пожар. Но сами убежать не успели и задохнулись угарным газом и парами своей же химии.

Поучительная история, ничего не скажешь. Тома прокрутила несколько статей, видео и интервью. Ничего особенного. Что там трындели те голоса? Кто-то отмучился? И кого-то выпустили? Откуда выпустили, ведь никого так и не посадили — все виновные сгинули в пламени.

Кстати, на одном сайте были даже их фотографии. Люди как люди, так и не скажешь, что разливали отраву в гараже. Хотя рассмотрев одно фото, Тома чуть не поперхнулась.

Это лицо она сегодня определённо уже видела, и довольно близко, поэтому сразу и узнала. Это был тот самый мужик, что шатался по Божедомке, таращась на луну. Точно он.

Пальцы ослабели, смартфон упал на пол. Чтобы не привлекать внимания родственников, Тома быстренького его подняла. Хотелось вскочить и метаться по комнате, рассказать сестре и родителям. Вместо этого Тома сидела в кресле, сжав руки и ноги, будто сама себя цепями приковала.

Что она собралась рассказывать? Что видела, как по Божедомке шатался мертвец?