— Я-я не знаю...

— Позвоните ему. Приведите его сюда или хотя бы по телефону, — я уставилась на этого человека. — Сейчас.

— Я не должен оставлять ее одну.

— Тогда воспользуйтесь мобильником или оставьте ее на мое попечение, что явно лучше, чем то, что у нее было, и идите позвоните ему.

Я подошла к закрытой двери.

— Брайс?

Он кивнул с того места, где стоял, прислонившись к дальней стене, и направился ко мне.

— Мак как раз собирался связаться с доктором Миллером для меня. Ты можешь заверить его, что мы не оставим маму одну?

Брайс посмотрел на свои часы.

— Александрия, уже почти полночь. Что может сделать доктор сейчас, чего он не может сделать утром? Кроме того, у нас есть фотографии...

Может быть, это было мое выражение лица, я не знаю. Все, что я знаю, это то, что после того, как наши глаза встретились, Брайс повернулся к Маку.

— Сделай это сейчас.

— Да, сэр, — сказал Мак, направляясь к двери.

— Я чертовски ненавижу это патриархальное общество, — пробормотала я, когда Мак ушел. — Саванне нужен урок равенства.

Брайс пожал плечами.

— Ну, не знаю. Казалось, ты добилась своего, — он подошел ближе к маме. — Посмотри на нее. Она уже выглядит лучше.

Я придвинула стул поближе к кровати и подняла мамину руку. Откинув мягкие шелковые рукава ее ночной рубашки, я показала Брайсу одно из ее запястий.

— Посмотри на это.

Его брови нахмурились.

— Какого черта?

— Это неправильно. Пожалуйста, помоги мне помочь ей. Пожалуйста. Как бы ты себя чувствовал, если бы в этой постели была твоя мать?

— Мне бы это не понравилось. Я сделаю все, что смогу, чтобы помочь ей.

— Тогда, пожалуйста, не усложняй это для меня, для нее.

Его грудь поднималась и опускалась от глубоких вдохов.

— Что? Как ты думаешь, что я могу сделать?

— Ты же сам сказал это раньше. Я здесь не главная, а ты.

— Не думаю, что ты говоришь о сексе?

— Нет. Я говорю, что Алтон слушает тебя. Мне нужен телефон. Мне нужно это, чтобы имелась возможность связаться со мной. Мне нужно, чтобы ты, он и твоя мама связались со мной. Джейн…

Как только я произнесла ее имя, в комнату снова вошел Мак.

— Доктор Миллер сказал, что вы можете позвонить ему.

Он протянул мне листок бумаги с номером.

— Вы только что кое-что сказали.

— Что? — спросила я, взяв лист.

— Джейн. Это было имя, которое выкрикивала ваша мать.

— Она что-то говорила?

— Да, как я и сказал. Она говорила всякие глупости о виноградных лозах и жуках, но все равно продолжала звать Джейн. Это ваша сестра?

— Нет, но если моя мама хочет Джейн, она ее получит.

Мак пожал плечами.

— Я не могу покинуть эту комнату, пока утром не придет моя замена. Вы можете остаться, но она сильно накачана наркотиками. Не думаю, что она будет сражаться еще с какими-нибудь лозами или жуками.

Я протянула Брайсу руку ладонью вверх.

— Дай мне свой телефон. Я звоню доктору Миллеру, — ответила я, когда он вопросительно открыл глаза.

Он начал колебаться, но это длилось недолго.

— Вот, — сказал он, протягивая мне телефон из кармана. — Я послушаю ваш разговор.

— Как хочешь. Я поставлю на громкую связь, и мы все сможем слушать.

В разговоре было меньше новой информации и больше подтверждений.

В начале дня они уменьшили дозу лекарств, пытаясь вывести ее из наркотического сна. Доктор Миллер сказал, что нехорошо держать ее в таком состоянии. Они надеялись, что она пробыла в бессознательном состоянии достаточно долго, чтобы пропустить тяжелую белую горячку. Но когда начала приходить в себя после приема лекарства, у нее начался бред, галлюцинации и дрожь. Прежде чем они снова смогли удержать ее, она набросилась на себя, царапая собственную кожу. Потребовалось несколько санитаров, но они остановили ее, снова привязывая руки прежде, чем мама разорвала лицо.

Вот тогда-то и начались припадки. Судя по результатам анализов, у нее было два тяжелых. Раньше они были классифицированы как эпелептические, но теперь их называют тонико-клонические. Это тот тип припадка, который характеризуется потерей сознания и сильными мышечными сокращениями. Доктор Миллер объяснил, что обычно такие приступы вызваны аномальной электрической активностью всего мозга, но в случае мамы они, как полагают, являются побочным продуктом алкогольной и опиоидной абстиненции.

К тому времени, как мы покинули больницу, я была слишком измучена и расстроена, чтобы возражать против руки Брайса на моей пояснице или того, как он помог мне сесть в машину. Несмотря на то, что он вел машину, у нас была наша обычная команда безопасности из двух человек, следующих за ним вплотную.

Как только мы тронулись, Брайс протянул руку и коснулся моего колена. Это было неправильно, но я не могла протестовать. Не потому, что я была неспособен, а потому, что мой разум был с моей матерью, а не с другим нарушением моего пространства. По сравнению с этим моя проблема казалась довольно тривиальной.

— Не кричи на меня, — сказал Брайс. — Мне очень жаль твою маму. Она мне всегда нравилась. Она была мне как вторая мать всю мою жизнь.

Я кивнула, наблюдая за темными сценами, проходящими мимо окон.

— Спасибо. Спасибо, что разрешил мне позвонить доктору Миллеру.

— Мы друзья и помолвлены, — сказал Брайс, его улыбка была видна в свете приборной панели. — Я поговорю с Алтоном. Уверен, что если он уступит, твой телефон будет тщательно отслеживаться. Так что не облажайся, но я сделаю все возможное, чтобы достать тебе телефон.

Я наклонилась туда, где его рука все еще лежала на возле моего платья, и положила свою поверх его. Огромный бриллиант сверкал в искусственном освещении. Красные и зеленые цифры делали приборную панель похожей на какую-то контрольную яму. Его машина была оборудована всем необходимым, но я ничего не видела. Я слишком устала, чтобы думать об очевидном наполеоновском комплексе.

— Спасибо.

Глава 26

Александрия

Туннель голубого света сиял от фар, освещая длинную подъездную аллею. Большие дубы склонялись, а испанский мох извивался. Судя по вою ветра, это был не просто ветерок. Надвигалась осенняя гроза. С приближением ноября холодный и теплый фронты сражались за господство.

Когда Брайс остановил машину перед парадным входом в поместье Монтегю, он сжал мою руку.

— Я могу пойти с тобой.

— Я... я не знаю... одобрит ли это Алтон.

Очевидно, это был правильный ответ, по крайней мере тот, который Брайс охотно принял.

— Тогда позволь мне проводить тебя до двери.

— В этом нет необходимости. Уже поздно. Увидимся завтра.

Я не стала задерживаться, чтобы получить поцелуй на ночь, а просто толкнула дверь. Когда я сделала это, ветер подхватил меня, вырвав дверь из моих рук и взъерошив волосы вокруг моего лица.

— О! Похоже на бурю.

Выйдя из машины, я взяла себя в руки и захлопнула дверцу. Если Брайс и сказал что-то еще, то я не расслышала из-за завывания ветра. Даже в темноте потерянные листья и сосновые иголки кружились на подъездной дорожке, словно маленькие циклоны, готовящиеся к более масштабному событию.

Именно этим я и занималась, танцуя под музыку, выбранную Алтоном и Брайсом, выжидая время для большого события. Что это будет за событие – субботний вечер или, может быть, моя свадьба?

Когда я проскользнула внутрь и закрыла большие двери в поместье, буря в здании больше не ощущалась. Я слишком хорошо знала, что это место – крепость, неприступная для внешних сил. Пройдя через полутемное фойе и поднявшись по лестнице, я направилась в свою комнату. Я с нетерпением ждала звонка из сарая и даже подумывала о том, чтобы выйти и найти его, но мое тело ныло от усталости, а сердце болело от вида матери. Сон – вот что мне было нужно.

Повернув ключ, я толкнула дверь спальни, и в не зашторенных окнах вспыхнули вспышки молний. Я поспешила задернуть шторы, чтобы не впустить грозу снаружи в комнату. Внутри у меня было достаточно суматохи: Мать-Природа могла удержать свой хаос снаружи.

Посмотрев вниз, я вздохнула, увидев теперь уже пустую подъездную дорожку. К счастью, Брайс уже уехал.

Было уже далеко за полночь. До субботы осталось всего три дня.

Моя мантра...

Я была уверена, что смогу держать его в пролете еще три дня. Однако если все пойдет не так, как планировал Нокс, то этот график растягивался с трех дней до семи недель. До нашей свадьбы осталось семь недель. Смогу ли я удержать Брайса от секса в течение семи недель?

Закрыв второе окно, я повернулась и посмотрела на темную комнату.

Иногда подсказки оставались незамеченными. Знаки были налицо, но такие вещи, как бури и шторы, требовали внимания. Что это было – звук или ощущение? Я не знала.

Что я знала с большей уверенностью, так это то, что волоски на моих руках не стояли по стойке смирно из-за поразительной бури за окном. Когда чувство страха стало еще сильнее, чем раньше, я поняла, что не заперла дверь. Почему-то меня больше беспокоил шторм.

Что же я чувствовала?

В глубине души я понимала, что это не только мои нервы были в состоянии повышенной боевой готовности. Каким-то образом я поняла, что была не один. Кто-то был в моей комнате.

Почему я не включила свет?

Кровь стучала у меня в ушах, заглушая осеннюю бурю. Дыхание... неужели это было то, что я слышала?

Спасение. Непрерывные вспышки из-за занавесок давали мне представление. Нарастающий гром прокатился, пока я искала оружие. Ключ. Отмычка все еще была у меня в руке. В голове крутились всевозможные варианты применения. Ударить его ножом в глаз, в шею... где были самые уязвимые места?

— Алекс? — голос раздался со стороны кровати.

— О черт! Челси, — я потянулась к лампе и нажала выключатель. Моя лучшая подруга сидела на кровати, подтянув колени к груди. — Какого черта ты тут делаешь?

— Они дали мне комнату дальше по коридору, но я... думаю... я хотела поговорить с тобой.

Возмущение росло непропорционально ее присутствию. Мой кулак нашел бедро.

— Или ты проверяла, вернулась ли я домой одна? Что? Мы что, теперь будем делать все втроем?

Ее мягкие карие глаза расширились, в них отразились шок, боль и недоверие. Все эмоции были налицо, и каждая боролась за свой шанс блеснуть.

— Я... я думала, что сегодня за ужином... — ее лоб упал на колени, заглушая слова. — Боже Мой, Алекс. Мы не можем забыть это, не так ли?

Подняв заплаканное лицо, она подтянула колени поближе. Это действие отвлекло мое внимание от нее в целом к ней как к моей подруге. Пижама, которая была на ней одета, на самом деле была парой шорт, а верх был без рукавов. Та не отличалась от того, что она носила в течение четырех лет, но была другой. Я включила еще одну лампочку.

— О Боже, — сказала я, прижимая руку ко рту, не в силах сдержать отвращение в своем голосе.

Ее глаза широко раскрылись, встретившись с моими, когда я подошла к ней.

Всего в нескольких футах от нее я вспомнила страх, что комната прослушивается.

— Пойдем со мной.

На мгновение она заколебалась, прежде чем отползти от изголовья, встать у кровати и последовать за мной в ванную. Как только я закрыла дверь, оставив нас обоих внутри, я щелкнула выключателем, и комната наполнилась светом, гораздо более ярким, чем в спальне.

Ее лицо было изможденным, а косметика исчезла. Не спрашивая разрешения, я взяла ее за подбородок и притянула к себе.

— О Челс.

Я поднесла кончики пальцев к ее левой щеке, едва касаясь остатков зелени. Это не было явным вздрагиванием, но она сделала это. Я отпустила ее и сделала шаг назад. Вокруг ее предплечья виднелся темно-фиолетовый отпечаток ладони, дополненный отдельными отпечатками пальцев. Это было то, что я увидела в спальне, то, что побудило меня привести ее сюда.

Слезы наполнили мои глаза, когда она медленно подняла свой топ. Мы были соседями по комнате в течение многих лет. Это не было похоже на то, как если бы мы разгуливали по нашей квартире голыми, но время от времени переодевались в присутствии друг друга, достаточно, чтобы нас не шокировала нагота другой.

И все же, когда край майки поднялся, мой желудок упал, а тело забыло, как двигаться. Я не могла ни заговорить, ни протянуть руку. Я не могла ничего сделать, кроме как смотреть на многочисленные синяки, стратегически расположенные там, где они были бы скрыты ее одеждой.

Несмотря на то, что во рту у меня пересохло, мне удалось заговорить.

— Почему? Какого черта?

Натянув рубашку обратно, Челси рухнула на край ванны. Она спускалась все ниже и ниже, пока не опустила голову, удерживаемая только руками, лежащими на коленях.

— Я не могу... так... больше.

Ее голос был нехарактерно мягким, приглушенным ее положением. Она подняла глаза, и по ее щекам потекли слезы.

— Я пыталась... ради тебя, но... я никогда так не боялась.

Мои ноги подкосились, когда я упала и ухватилась за ее колени.

— Тогда зачем? Зачем ты это сделала? Неужели это действительно из-за денег?

Ощетинившись от моего прикосновения к ее колену, она резко встала.

— Тебе ведь легко, правда? У тебя всегда они были. Даже в школе, даже когда они его забрали. Ты шла прямо от одного банковского счета к другому. Вот и прекрасно. Сделала предположения, Алекс. Спасибо за понимание.

— Какого черта? Я не понимаю, о чем ты говоришь. Это ты вошла в мою жизнь. Я никогда не просила тебя об этом.

— Не ты, но ты сказала, что все будет хорошо. Ты сказала ей доверять.

Я отрицательно покачала головой.

— Я вообще не понимаю, о чем ты говоришь. Посмотри на себя.

Встав, я схватила ее за тонкие плечи и повернула лицом к большому зеркалу.

— Посмотри на волосы, — сказала я, стоя рядом с ней. — Подумай о том, как ты одеваешься. Но это не ты. Это я – Александрия. Неужели ты лгала мне целых четыре года?

Она повернулась ко мне, ее глаза сверкали.