Я не спала до рассвета. Сидела у окна, смотрела, как медленно светлеет небо над деревней, и слушала чужую память. Она не обрушилась сразу, не накрыла волной. Она просачивалась по капле: запах, обрывок лица, вкус слова, движение руки. И я не мешала. Я знала: чтобы жить дальше, надо понять, кем была эта девушка. Берта. Её отец, Гуннар, пришёл в эти края один, с маленькой дочкой на руках и с молотом за спиной. Он был человек, но человек с примесью — в роду у него то ли дварфы затесались, то ли ещё кто, потому что росту он был невеликого, зато в плечах — косая сажень, и руки такие, что гвозди пальцами гнул. В деревне его не сразу приняли. Чужак всегда чужак. Но кузнец в деревне — это не просто ремесленник. Это сердце. Без кузнеца ни плуга, ни подковы, ни гвоздя для гроба. И Гуннару выделили участок на отшибе, у леса. Он своими руками поставил кузню — добротную, на каменном фундаменте, с горном, который не гас даже в лютую зиму. Мать Берты он привёз откуда-то издалека. Она была орчанка. Не чистокровная — полукровка, но орчьей крови в ней хватало, чтобы родиться зелёной, клыкастой, с жёлтыми глазами и силой, которой позавидовал бы иной мужик. Как они встретились, Берта не знала — отец не рассказывал. Он вообще не любил говорить о прошлом. Но мать помнила смутно: большая, тёплая, пахнущая травами и дымом. Она умерла, когда Берте было три года. Роды. Ребёнок тоже не выжил. Гуннар остался один с дочкой. Он поднимал её сам. И ночами не спал, и кашу варил, и косу заплетал, и первые слова учил. Берта росла крупной — орчья кровь брала своё. Уже к десяти годам она была выше иных взрослых мужиков. Но отец никогда не давал её в обиду. И главное — он никогда не стыдился её. Когда деревенские мальчишки дразнили её «зелёной» и «клыкастой», он выходил из кузни, брал молот и говорил спокойно: «Ещё раз услышу — буду говорить с вашими родителями. А потом с вами». Молот при этом он держал так, что желающих продолжать не находилось. Но в кузню он её не пускал. Наотрез. — Не женское это дело, Берта, — говорил он. — Железо любит мужскую руку. Жар любит мужской глаз. Ты лучше по дому. Готовка, уборка, огород. Это твоё. И она слушалась. Она была послушной дочерью. Готовила еду, стирала, обихаживала дом, копалась в огороде, доила козу. Она выросла хозяйственной и домовитой, несмотря на клыки и рост. В деревне к ней привыкли. За глаза, конечно, всё равно звали «зелёной Бертой» или «орчихой», но в лицо — уважали. Потому что, во-первых, боялись Гуннара и его молота. А во-вторых, Берта никогда никому не сделала зла. Она была добрая. Может быть, слишком добрая для этого мира. Два года назад в деревню пришла эпидемия. Что это была за хворь — никто не понял. Люди начинали кашлять кровью, гореть в лихорадке и таяли за несколько дней. Гуннар пытался лечить травами, которые собирала Берта, но травы не помогали. Умер мельник. Умерла его жена. Умерли трое детей пекаря. Умер староста — прежний, хороший мужик, который когда-то выделил Гуннару участок. Деревня опустела наполовину. Люди боялись выходить из домов. Перестали ездить на ярмарку. Перестали сеять. А потом заболел Гуннар.Берта выхаживала его как могла. Не спала ночами. Поила отварами. Молилась всем богам — и светлым, и тёмным, и тем, о которых даже не слышала. Но эпидемия не щадила никого. Он сгорел за пять дней. Сильный, кряжистый мужик, который когда-то гнул пальцами гвозди, превратился в тень. Он умер на руках у дочери, и последними его словами были: «Береги кузню. Не отдавай». Берта осталась одна. Ей было девятнадцать. Огромная, зелёная, клыкастая девка, которая ничего не умела, кроме как готовить, стирать и копаться в огороде. Потому что отец не научил её ковать. Не разрешал. «Не женское это дело». И теперь кузня стояла холодная, а Берта смотрела на неё и не знала, что делать. Новый староста, Ольгерд, которого выбрали после эпидемии, потому что больше никто не хотел браться за эту должность, пришёл на третий день после похорон. Он был из местных, сын бывшего старосты, но характером пошёл не в отца. Отец был мужик справедливый, а сын — крыса. Мелкий, суетливый, с бегающими глазками. Он пришёл с двумя своими амбалами-сыновьями и с бумагой, в которой было написано, что кузня отходит общине. — По закону и обычаю, — сказал он, пряча глаза, — женщина не может держать кузню. — Но это кузня моего отца, — сказала Берта. — Он построил её своими руками. — Твой отец мёртв, — ответил Ольгерд. — А ты — баба. И не просто баба, а полуорчанка. Ты вообще должна радоваться, что тебе разрешают остаться в деревне. Мы выделим тебе домик. Вон, на краю, где раньше жила знахарка. А кузня отойдёт общине. Берта пыталась спорить. Но что она могла? Она не умела ковать. Не умела доказывать. Не умела драться — отец её и этому не учил, оберегал. Она умела только плакать. И она плакала, стоя у дверей кузни, пока сыновья старосты заколачивали двери досками и вешали сургучную печать. Домик, который ей выделили, был не домом, а развалюхой. Знахарка умерла во время эпидемии одной из первых, и дом стоял пустой больше года. Крыша текла. Пол прогнил. Печь дымила. Берта перетащила туда отцовы вещи, что успела забрать: одежду, инструменты, миски, кружки. Всё остальное Ольгерд объявил «имуществом общины». Она прожила одна месяц. Месяц тишины. Месяц голода. Месяц отчаяния. Есть было почти нечего. Коза, которую держал Гуннар, сдохла ещё во время эпидемии. Огород зарос сорняками. Деньги, что были у отца, Ольгерд «конфисковал» — якобы в уплату долгов перед общиной, хотя никаких долгов не было. Берта продала отцов сапоги, чтобы купить муки. Потом — его зимний плащ. Потом — мамино ожерелье, единственную память о матери. Деревенские помогали кто чем мог — тётка Марта приносила молоко, Ганс-плотник починил крышу, — но постоянно кормить огромную девку никто не мог. Да и не хотел связываться со старостой. Берта пыталась наняться в работницы. Но кому нужна зелёная орчанка, которая к тому же ещё и дочь кузнеца? Ольгерд распустил слух, что кузнец Гуннар водился с тёмными силами, что его болезнь была проклятием за какие-то старые грехи, и что Берта унаследовала это проклятие. Люди шептались. Отводили глаза. Никто не хотел нанимать проклятую. Она худела. Слабла. Перестала выходить из дома. Лежала в тёмной хате и смотрела в потолок, а по щекам текли слёзы. И однажды ночью её сердце не выдержало. Тихо, без крика, без боли. Просто остановилось. А через несколько часов в это тело вошла я. Вот такую историю рассказывала мне чужая память, пока я сидела у окна и смотрела на рассвет над деревней Дубки. У меня сжимались кулаки. Не только от жалости к Берте — хотя и от жалости тоже. От злости. От холодной, кузнечной злости на несправедливость. Девчонку затравили. Просто затравили. Потому что она была не такая, как все. Потому что она была зелёная. Потому что она была дочерью кузнеца. Потому что она была одна.И ещё я злилась на Гуннара. Хороший мужик, добрый, работящий. Но зачем он запрещал дочери ковать? Зачем оберегал от того, что могло бы её спасти? «Не женское это дело». Тьфу. Сколько таких «не женских дел» я переделала за свою жизнь! И ничего — руки не отсохли, голова не треснула. Если бы он научил Берту работать с железом, она бы сейчас была жива. Она бы отстояла кузню. Она бы прокормила себя. Но он оставил её безоружной. Из любви. Из заботы. А получилось — обрёк. Я встала. Потянулась. Тело было мощное, молодое, полное сил. Несмотря на месяц голода и запустения, оно ещё держалось. Орчья кровь — живучая кровь. Я чувствовала, как внутри гудит сила, которую я пока не понимала до конца. Кузнечная магия, обещанная Кузьмичом, ещё не проснулась, но уже ворочалась где-то глубоко, как зверь в берлоге. И бытовая магия тоже была здесь — я это поняла, когда машинально провела рукой над остывшим очагом, и он вдруг слабо замерцал, будто я разбудила спящий уголёк. Я подошла к двери. Открыла. Вдохнула утренний воздух. Пахло осенью, прелой листвой и дымом. Деревня просыпалась: где-то мычала корова, где-то скрипел колодезный журавль. И в сотне шагов от моего дома стояла кузня. С заколоченными дверьми. С сургучной печатью. Холодная. Мёртвая. Но она ждала. Я это чувствовала. Металл внутри неё ждал. Горн ждал. Наковальня ждала. — Ничего, Берта, — сказала я вслух. — Я тебя в обиду не дам. И кузню твою не отдам. Ты не умела ковать — я умею. Ты не умела драться — я умею. Ты была добрая и послушная — а я злая и упрямая. Посмотрим, кто кого. Я заплела волосы (машинально отметила, что они рыжие, густые, до пояса — единственное, что досталось Берте не от орков, а от какой-то рыжей прабабки), натянула отцовскую рубаху, подвернула рукава и вышла во двор. Мне нужен был молот. И мне нужна была кузня. Староста Ольгерд ещё не знал, с кем он связался. Но он узнает. Очень скоро узнает. Я обернулась к двери хаты и увидела на косяке вырезанные отцовской рукой буквы. «Гуннар и Берта. Дубки. Год 1272 от Основания». Я провела по ним пальцами и кивнула — не то им, не то себе, не то Кузьмичу, который наверняка сейчас сидел где-то там, в своём божественном далеке, и ухмылялся в усы. — Ну погнали, — сказала я. И пошла к кузне. Зелёная, клыкастая, чужая в этом мире. Но уже — хозяйка. Где-то далеко-далеко, за гранью миров, бог Кузнецов хлопнул себя по колену, отхлебнул чего-то из кружки и сказал сам себе: — Вот теперь начнётся веселье.