Утро началось с того, что я обошла деревню. Не просто так, не из любопытства — мне нужно было понять, кто тут власть и какие законы. Память Берты тут помогала слабо: она жила замкнуто, отца слушалась, в чужие дела не лезла. А мне без понимания раскладов никак нельзя. В кузне ковать — это половина дела. Другая половина — знать, с кем говорить и кого опасаться. Первым делом зашла к тётке Марте. Она как раз доила козу и, увидев меня на пороге, чуть не выронила подойник. — Берта! — ахнула она. — Ты... ты другая какая-то. — Какая есть, — говорю. — Марта, ты мне вот что скажи: кто тут над старостой? Есть над ним власть или он тут царь и бог? Оказалось, есть. Над старостой — окружной управляющий, который сидит в городе за три дня пути. Над окружным — губернатор. Над губернатором — король. Но до короля далеко, а окружной в деревню не ездит — у него своих забот хватает. Так что староста тут и правда почти царь, но с оговоркой: если он нарушает королевское уложение, его можно призвать к ответу. Только кто будет призывать? Крестьяне — народ тёмный, законов не знают. А кто знает — молчит, потому что себе дороже. — А где эти законы посмотреть? — спрашиваю. — Так у жреца в храме книга есть, — говорит Марта. — Но он её никому не даёт. Говорит, простым людям незачем голову забивать. Ну-ну. «Незачем». Знаю я это «незачем». Сама пятнадцать лет в колхозе с такими же грамотеями боролась, которые норовили спрятать бумажки подальше, чтобы люди правды не знали. Я поблагодарила Марту, выпила кружку молока и пошла к кузне. Там меня уже ждали. Двери были заколочены, на ставнях — сургучная печать старосты. Но я не для того сюда попала, чтобы на печати любоваться. Сорвала доски, сорвала печать, вошла внутрь. Кузня встретила меня холодом и запахом старой золы. Всё на месте: наковальня, горн, меха, инструменты. Только пыль и паутина. Я провела рукой по наковальне, и металл отозвался глухим, но тёплым гулом — признал. Растопила горн — уголь вспыхнул, будто сам захотел гореть. Бытовая магия работала. Меха задышали. Я как раз раздувала первый жар, когда в дверях появился мужик. Невысокий, крепкий, с бородой и с мешком инструментов за плечами. Одет по-дорожному. Вид растерянный. — Ты кто? — спросил он, глядя на меня снизу вверх. — Кузнец, — говорю. — А ты? — Мастер Отто, — сказал он. — Меня гильдия прислала. Староста написал, что кузня свободна. — Староста соврал, — ответила я спокойно. — Кузня не свободна. Кузня моя. Отца моего, Гуннара. Если хочешь работать — иди в старый дом на краю деревни. Там есть сарай, можно переоборудовать. Инструментом поделюсь. А это место занято. Он хотел возразить, но я в этот момент подняла молот — просто чтобы переложить с места на место. Мастер Отто посмотрел на молот, на мои плечи, на клыки, которые блеснули в свете горна, — и вышел. Без лишних слов. Умный мужик. Через час прибежал староста. Сыновья его топали следом, как два медвежонка, позади плёлся жрец Светлого Круга, а за ними тянулась толпа зевак — вся деревня собралась поглазеть на представление. — Берта! — заорал Ольгерд ещё от калитки. — Ты что творишь, зелёная?! Ты сорвала печать! Это преступление! Кузня отходит общине по закону и обычаю, и баба... — По какому закону? — перебила я и вышла на порог. — По обычаю! — Обычай — это не закон, — говорю. — Я тут ночью не спала, записи отцовы читала. В королевском уложении сказано: кузню можно забрать только за долги. У Гуннара долгов не было. Все налоги уплачены. Вот расписки. Можешь проверить. Я достала пергаменты, которые нашла в отцовом сундуке. Протянула жрецу — он грамотный, пусть читает. Жрец взял бумаги, помялся, пробежал глазами. Толпа затихла. Даже куры перестали кудахтать. — Расписки подлинные, — сказал жрец нехотя. — Налоги уплачены за два года вперёд. Печать окружного управляющего имеется. Долгов перед короной нет. Толпа ахнула. Ольгерд побагровел так, что я испугалась — не хватил бы удар. — Ты... ты подделала! — выкрикнул он. — Печать подделать нельзя, — ответил жрец, и в его голосе мне послышалось что-то похожее на удовлетворение. Видать, не любил он старосту. — И ещё, — добавила я. — Ты, Ольгерд, как староста, должен знать законы. А ты их не знаешь. Или знаешь, но нарушаешь. И в том, и в другом случае это позор для должностного лица.Вот тут деревня загудела по-настоящему. Я услышала смех. Кто-то крикнул: «Правильно, Берта!» Кто-то зааплодировал. Ольгерд стоял красный, сжав кулаки, и не знал, что сказать. Его сыновья переглядывались растерянно. Жрец спрятал руки в рукава и отошёл в сторону, показывая, что он в этом споре не участник. Староста проиграл. И он это знал. И я это знала. И вся деревня знала. Он развернулся и ушёл, не сказав ни слова. Толпа потихоньку рассосалась. Я вернулась в кузню и села на лавку. Первый бой я выиграла. Но радость была недолгой. Вечером того же дня, когда я возилась с горном, в дверь постучали. Не кулаком — палкой. Тяжело так, угрожающе. Я открыла. На пороге стояли пятеро мужиков. Я их знала — деревенские, из тех, кто всегда держится старосты. Один — мельник, двое — сыновья пекаря, ещё двое — просто работяги, здоровые, угрюмые. От них пахло потом и самогоном. — Чего надо? — спросила я. — Разговор есть, — сказал мельник. — Ты, Берта, сегодня выиграла. Бумажки у тебя, печати. Мы люди тёмные, против бумажек не попрём. Но кузнеца-бабы у нас не будет. Не допустим. — Не допустите — и что? — я скрестила руки. — А то, — он шагнул ближе, — что кузня может сгореть. Случайно. Ночью. Искра вылетит из горна, уголёк упадёт на стружку... Сама понимаешь. Дело житейское. Я молчала. Смотрела на них. Пятеро. Плюс те, кто их послал. Плюс те, кто будет молчать и отводить глаза. Вся деревня. Не все, конечно. Марта не будет. Ганс-плотник не будет. Но большинство — будут. Потому что им не нужна баба в кузне. Им это поперёк горла. И они сожгут кузню, а потом скажут: случайность. И никто не докажет. И некому доказывать — окружной далеко, король ещё дальше, а я одна. Я поняла это не сразу. Но когда поняла — внутри всё опустело. Не от страха. От усталости. Я могла бы драться. Могла бы выйти против них с молотом — и разбросать, как котят. Но за ними придут другие. И ещё. И ещё. Это война, которую нельзя выиграть в одиночку. Деревня против меня. И сколько бы я ни махала молотом, деревня всё равно останется деревней. Со своими законами, со своими страхами, со своей глухой нелюбовью ко всему чужому. А я здесь чужая. Даже в теле Берты, которая прожила тут всю жизнь, — чужая. — Поняла, — сказала я тихо. — Идите. Они ушли. А я села и задумалась. Утром я пошла к старосте. Он сидел у себя во дворе, пил что-то из кружки и, увидев меня, поперхнулся. — Ольгерд, — говорю без предисловий, — давай договоримся. Ты хочешь кузню — я готова продать. Он уставился на меня, не веря ушам. — Продать? — Продать. Кузня в хорошем состоянии. Горн новый, меха новые, наковальню мне прислали из самой гильдии. Инструменты все на месте. Дом тоже отходит. Я уеду. Ты получишь кузню. Всё честно.Он задумался. Я видела, как в его голове крутятся колёсики: подсчитывает выгоду, прикидывает, как это будет выглядеть перед деревенскими, перед окружным. С одной стороны, он меня ненавидит. С другой — возможность получить кузню законно, без скандала, без бумажек, которые я могу отправить в город... — Сколько? — спросил он. И начался торг. Я заломила цену такую, что он аж подскочил. Он стал сбивать. Я стояла на своём. Мы ругались, хлопали дверьми, снова садились за стол. Он звал жреца, чтобы тот оценил кузню. Жрец назвал сумму меньше моей. Я сказала: «Тогда я не продаю, а пишу жалобу окружному о том, что староста угрожает поджогом». Жрец побледнел. Ольгерд скрипнул зубами и набавил цену. Через три часа ударили по рукам. Сумма вышла хорошая. Мне хватит на дорогу до столицы, на жильё на первое время и на кое-какой инструмент, чтобы начать работать на новом месте. — И ещё, — сказала я, когда он отсчитывал деньги. — Место в купеческом обозе. Я знаю, что обоз уходит завтра. Ты договоришься. — Куда ты едешь? — спросил он. — В столицу, — ответила я. Он посмотрел на меня странно: не то с облегчением, не то с тревогой. Но ничего не сказал. На следующий день я стояла у деревенских ворот. Со мной был мешок с инструментами, узел с одёжей и кошель с деньгами. Купеческий обоз — пять телег, гружённых шерстью, зерном и бочонками с мёдом, — уже трогался. Купец, толстый мужик в бархатном берете, посмотрел на меня с сомнением: — В столицу, значит? А деньги есть? Я показала кошель. Он взвесил его в руке и кивнул. — Залезай. Только учти: дорога дальняя, через перевал, а там разбойники шалят. — Справимся, — сказала я и забралась на телегу. Колёса заскрипели. Деревня Дубки поплыла назад. Я смотрела, как уменьшается кузня — та самая, которую Гуннар строил своими руками, в которой Берта выросла, в которой я впервые почувствовала металл. Сердце щемило. Но я знала: поступила правильно. Иногда отступление — это не поражение. Иногда это единственный способ сохранить силы для настоящей битвы. Куда я ехала? В столицу. Я не знала, что меня там ждёт. Не знала, как примет меня гильдия. Не знала, смогу ли устроиться и найти своё место. Не знала даже, где буду ночевать в первый день. Но я знала одно: я больше не Берта, которую можно запугать и выгнать. Я — Вера Афанасьевна Горобец. И если мне не нашлось места в деревне, значит, я найду его в столице. В кузне или на торгу, среди мастеров или среди простого люда. Найду. Своё. Место. Обоз катил на восток. Солнце поднималось над перевалом. Впереди была столица. И новая жизнь. Настоящая. Моя.