Когда Джонас ничего не ответил по поводу этой невероятной сцены, она посмотрела на него и обнаружила, что он смотрит на нее, слегка приоткрыв губы.

По спине пробежала дрожь. Момент затянулся: этот вневременной мужчина на одном краю и современный телевизор — на другом. — Романтика между обычными людьми кажется бессмысленной, когда они живут так мало, а вампиры обладают вечностью?

— Нет. — Он рассеянно указал на экран. — «Обычность» — это именно то, как должно быть. Короткий срок, отпущенный людям, — это драгоценность. Жить вечно — противоестественно.

— Ты не выбирал становиться вампиром?

— На самом деле, выбирал. — Его пальцы сжались в кулаки. — Каждый должен иметь право выбора. Хотя решение стать вампиром — всегда неправильное.

Его опустошенность вызвала у нее желание обнять его, но она заподозрила, что это не будет встречено с радостью. — Наверняка есть и плюсы. Когда у тебя есть всё время мира, ты не находишься под давлением, как люди. Не нужно искать работу, выходить замуж, копить на пенсию, запускать подкасты…

— Ты говоришь об этом так, будто это что-то ужасное. Ты не хочешь… выйти замуж?

— Конечно. Когда-нибудь. — Озадаченная его внезапной хмуростью, она вздохнула, глядя на прекрасную зелень на экране. — Но я бы предпочла путешествовать. Ты был в Ирландии?

— Да.

Джинни охнула и буквально растаяла, прислонившись к подлокотнику дивана. — Назови пять первых слов, которые приходят на ум, когда думаешь об этом.

— Сырость. Дружелюбие. Камины. Пиво. Шерсть.

Она рассмеялась: — Какое самое лучшее место, где ты бывал?

— Мы на Кони-Айленде всего несколько недель, — тихо сказал он, его взгляд скользнул по ней. — Но это определенно один из фаворитов.

Потому что она здесь? Конечно же, нет. Хотя его глаза намекали, что именно это он и имел в виду. И всё же… нет. Не может быть. — Да, набережная прекрасна даже осенью, — выпалила она, едва сдерживая желание поправить волосы. — Планируешь задержаться надолго?

— Не знаю, — пробормотал Джонас, и между его бровями пролегла складка.

Подождите. Он пододвинулся ближе?

Джинни посмотрела вниз и обнаружила, что это она сама проползла через полдивана. Вспыхнув до корней волос, она отпрянула, пока спина не коснулась подлокотника.

Джонас усмехнулся.

Отчаянно желая переключить внимание с собственного поведения, Джинни продолжила смотреть фильм, хотя было невозможно не чувствовать, что всё внимание Джонаса приковано к ней. — Сейчас будет моя любимая фраза.

— Не говори мне. Я хочу угадать.

Улыбка растянула ее губы. — Хорошо.

Они сидели в тишине минуту, и, как и всегда, Джинни погрузилась в романтику сцены. Дождь, хлеставший в окна маленького коттеджа, музыка, которая нарастала, когда герой искал в доме незваного гостя. Как он притянул свою будущую жену к груди.

— «Смелая же ты», — прошептала Джинни вместе с героиней Морин О’Хары. — «Кто дал тебе право целовать меня?»

За этим последовало несколько фраз из спора персонажей.

Затем: — «Ты это переживешь». — Она понизила голос на несколько октав. — «Что ж, некоторые вещи мужчина переживает не так легко».

— Это она, — сказал Джонас.

У нее отвисла челюсть. — Откуда ты знал?

— У меня свои методы. — Он приподнял бровь. — Почему эта фраза твоя любимая?

Джинни задумалась на секунду: — Это мило, правда? Люди признают, что кто-то влияет на них, прямо в лицо, вместо того чтобы заставлять догадываться. — Проклиная свою способность превращать любую ситуацию в неловкую, она облизнула губы и вернулась к цитированию фильма: — «Например, что, предположим?»

— «Например, как девушка, идущая через поля, с солнцем в волосах… стоящая на коленях в церкви с ликом святой…»

Джинни прыснула от смеха: — Ты всё-таки смотрел этот фильм!

Он подмигнул ей: — В премьерные выходные.

Представив его в старомодном кинотеатре с красными бархатными занавесками, она издала мечтательный звук. — Почему ты притворялся, что не смотрел?

— Чтобы послушать, как ты о нем говоришь.

Тяжесть, переходящая в трепет, упала ей в живот — и снова она оказалась на полпути через диван, прежде чем осознала, что сдвинулась. Ее тянуло к нему так, что это невозможно было отрицать или объяснить. Медленно, как это сделала бы школьница, она скользнула открытой ладонью по диванной подушке к Джонасу, боясь дышать, боясь, что он посчитает это плохой идеей.

Когда он медленно опустил свою руку на руку Джинни и переплел их пальцы — холодное соединилось с теплым, — электричество пробежало по ее руке, и ноздри Джонаса раздулись. Но он не убрал руку — и они так и остались сидеть, пока сон, словно бандит, не подкрался и не завладел ею.

Джинни проснулась от резкого звука на следующий день после полудня и обнаружила, что Роксана ходит на руках из одного конца комнаты в другой. События прошлой ночи нахлынули на нее бурным потоком, и она вскочила, безуспешно обыскивая комнату в поисках Джонаса. Конечно, его не могло быть здесь при дневном свете, но знание о его аллергии на солнце не помешало возникнуть в желудке пустоте, наполненной разочарованием.

Последнее, что она помнила перед тем, как около двух часов ночи ее сморил сон, — это то, как она проснулась, сползая на твердое, но такое уютное плечо Джонаса. Она вспомнила, как пыталась сесть, стряхнуть остатки сна и безуспешно сфокусироваться на «Тихом человеке».

Некоторое время спустя она снова проснулась, когда он нес ее на руках от дивана к кровати. Она помнила из детства моменты, когда ее так носили, но это было совсем иначе. Ее тело казалось легче воздуха, примерно так, как она представляла себе парение в соленой воде в камере сенсорной депривации. Она старалась дышать ровно и притворялась спящей, остро ощущая отсутствие сердцебиения у Джонаса рядом со своим ухом. Вместо того чтобы сразу положить ее в кровать, он некоторое время расхаживал в ногах. Даже без слов Джинни могла разобрать его внутренние бормотания. Они с таким же успехом могли быть произнесены вслух: «Я не должен здесь находиться. Она ничего этого не запомнит».

Наконец он положил ее в кровать — полностью одетой. Подергав ручку, чтобы убедиться, что дверь спальни заперта, он сел у окна, глядя на Кони-Айленд. Когда она погружалась в сон, она чувствовала, как его взгляд обжигал ее снова и снова, пока она не проиграла битву не только истощению, но и чувству безопасности, которое испытывала в присутствии Джонаса. Сдаться бессознательному еще никогда не было так легко, когда он присматривал за ней.

— Эй! — Роксана запрыгнула в ноги кровати и дважды хлопнула в ладоши. — Ты не викторианская принцесса. Вставай и сияй.

— Я работаю по ночам, — пожаловалась Джинни. — Полдень для меня — это рань.

Она потерла живот, который был отчетливо виден между кружевным бюстгальтером и джинсами с низкой посадкой. — Мне сказали, что в эту работу входят обеды.

Сдерживая улыбку, Джинни выбралась из кровати. — Хочешь, я тебе что-нибудь приготовлю или пойдем купим бейглы с крем-чизом?

— Вариант два. И кофе. — Роксана спрыгнула с кровати, имитируя боксерские движения, как только ее ноги коснулись пола. — Может, сегодня будет какое-то действие, да?

Джинни остановилась, выбирая платье в шкафу, чтобы улыбнуться через плечо: — Да, почти могу гарантировать.

Охотница, казалось, затаила дыхание: — Правда?

— О да. Мой клуб кройки и шитья всегда полон экшена. Будут обратные стежки, подгибка, может быть, даже какая-нибудь рюшечка.

— Очень смешно. — Она размяла пальцы. — Клуб кройки и шитья. Это правда существует? Одежду можно купить в интернете.

— Ты там покупаешь свою?

— Иногда. — Она покрутила бретельку своего бюстгальтера. — Приходится перебирать кучу кляпов и латексных костюмов, чтобы найти то, что нужно, но оно там есть.

Джинни рассмеялась: — Никогда не представляла, что у охотницы на вампиров есть кредитка.

— У меня нет. Я ворую у Элиаса…

Когда охотница резко оборвала себя, Джинни подняла глаза от мятно-зеленого платья, которое выбрала на день. — Кто такой Элиас?

Роксана потерла затылок: — Забудь, что я это сказала. Он никто.

— Он один из соседей Джонаса?

Девушка приблизилась с выражением, которое могло бы показаться угрожающим, если бы на ее щеках не проступили два пятнышка румянца. — Я тебе ничего не говорила. Ты не слышала этого имени.

— Какого имени?

— Умница.

— Элиас?

— Джинни!

Она хихикнула над возмущением охотницы. — Расслабься. Я ничего не скажу. — Ее большой палец провел по изогнутой части вешалки. — Может, Джонас однажды сам мне расскажет.

— Не обольщайся. Он строже всех следует правилам.

— Полагаю, он должен, верно? — Джинни прошла мимо Роксаны и разложила платье на кровати. — Раз уж он учит «Заглушенных», как им следовать.

Роксана молчала долгие мгновения: — Он тебе это сказал?

Джинни кивнула, молча переполненная удовольствием от того, что он доверил ей что-то важное, и поклялась, что никогда, никогда не заставит его об этом пожалеть. — Я пойду приму быстрый душ. А потом пойдем за бейглами.

Она выпорхнула из комнаты раньше, чем охотница успела ответить, хотя чувствовала, как заинтересованный взгляд Роксаны провожает ее. Через полчаса Джинни приняла душ, высушила волосы и надела зеленое платье, получив одобрительное хмыканье от Роксаны. Она позвонила вниз в офис, чтобы убедиться, что Лариса проснулась к своей смене, и вздохнула с облегчением, когда мачеха ответила, хоть и усталым голосом. Напомнив Ларисе, что днем она будет в клубе кройки и шитья, она вывела Роксану через черный ход.

Роксана успела выпить огромный кофе, проглотить бейгл и начать вторую половину завтрака Джинни, когда они добрались до клуба.

Клуб «Объятия кружева» встречался раз в неделю в подвале католической церкви «Наша Госпожа Утешения». Там пахло залежалым кофе, пылью, и чувствовалась острая нехватка свежего воздуха, но Джинни находила это место великолепным. Если бы она могла выбрать один звук, который слышала бы всю оставшуюся жизнь, это было бы стрекотание швейных машинок на фоне разрезаемой ткани. Женщины с булавками во рту и блокнотами наготове? Это был рай. Может, члены клуба и не приветствовали ее с распростертыми объятиями, но, поскольку для Джинни это было нормой, она могла видеть сквозь их дискомфорт по поводу ее присутствия и просто наслаждаться атмосферой.

Джинни не могла вспомнить времени, когда она не была очарована платьями. Не столько самим фактом выглядеть красиво, сколько ощущением женственности. Может быть, даже с оттенком драматизма. Невозможно эффектно уйти из комнаты после остроумного комментария, будучи в джинсах. Платья — особенно яркие — это история, которую нужно рассказать. В плиссированном розовом тюле она могла быть утонченной, как Одри Хепберн. В закатно-оранжевом она могла быть дерзкой, как Софи Лорен.

Джинни мало что помнила о матери, в основном только размытые воспоминания, приглушенные звуки и несколько историй, рассказанных отцом. Ее любимая была о том, что мать раньше танцевала по кухне под Foo Fighters, держа Джинни на бедре. Менее любимая — о том, как мать вышла купить подгузники и никогда не вернулась. Не раз она ловила отца за тем, как он читал записку, которую оставила ее мать, спрятанную под баллончиком с пеной для бритья, но никогда не спрашивала, что в ней.

Когда в двенадцать лет началось половое созревание, а Джинни не с кем было поговорить о переменах, происходящих с телом, она выражала свои бурные перепады настроения через платья. Сам процесс создания платьев и фокусировка этой запутанной энергии имели наибольшее влияние поначалу, но по мере взросления они стали ее щитом. Софи Лорен не волновали шепотки за спиной, и Джинни тоже, если она была в закатно-оранжевом с фестончатым краем.

Сейчас, когда Джинни и Роксана вошли в подвал — на несколько минут позже из-за того, что Роксана не могла выбрать между маком и обычным бейглом, — какофония звуков, которые так любила Джинни, стихла. Это была обычная реакция на приход Джинни, однако обычно следом шел шепот. Не в этот раз. Они таращились на Роксану, как ряд трески вдоль задней стены подвала.

— Привет, — позвала Джинни, ее голос отразился от стен. — Я привела подругу.

— Подруги не допускаются, — раздался нараспев голос. Он принадлежал Галине, одной из двух русских близнецов средних лет, которые заправляли клубом, когда основательницы Рут не было на месте, что, судя по всему, было и сегодня. Среди них были Мерседес, статная чернокожая женщина и домохозяйка, которая в основном мастерила праздничные платья для своих детей, и Тина, переехавшая из Флориды, которая говорила только о том, как выжать максимум из поездки в Диснейуорлд. — Они должны записываться заранее и платить взнос, — закончила Галина.

Джинни улыбнулась: — Можем сделать исключение только на этот раз?

Галина прищурилась вместо того, чтобы улыбнуться: — Боюсь, нет.

Роксана небрежно подошла к ближайшему столу, выбила ногой металлический стул — скри-и-и-п — и села на него задом наперед. — Как насчет того, что моим взносом будет не пинание вашей з…

— Она может остаться, — выпалила Галина, улыбка на ее лице была на грани разрушения. — Но скоро будет Рут, и как основательница, она будет вынуждена соблюдать правила.

— Да, конечно, Галина, — сказала Джинни, занимая свое обычное место за любимой швейной машинкой и раскладывая ткань, купленную накануне.

— Эти женщины очень серьезно относятся к клубу платьев.

Джинни сжала губы: — Я тоже серьезно отношусь.

— Ты бы не стала вести себя так недобро.

— Нет, не стала бы. — Джинни возилась с шифоном. — Послушай, я знаю, ты, наверное, думаешь, что я дала себя «прогнуть», но я обнаружила, что проще не вступать с ними в конфликт.

Роксана издала преувеличенное «хм»: — Разве это проще?

Джинни заколебалась: — Да.

Хотя… она уже не была так уверена в этой философии, как раньше. Притворяться Лорен Бэколл было легче, когда ее жизнь не была наполнена охотницами на вампиров и бессмертными существами. Роксана была такой смелой, такой дерзкой, такой напористой. Впервые за долгое-долгое время Джинни призналась сама себе в тайном желании научиться лучше отстаивать свои права.