Она расправила плечи и сделала долгий вдох, болезненно осознавая, что люди кружат вокруг её стола, изучая месяцы её работы, и всё равно не останавливаются.

Всё равно не останавливаются.

Пока кто-то наконец не остановился.

— Привет, — прошептала молодая женщина с брошью в виде взрыва звезды, сжимая стаканчик с пуншем пальцами в митенках. — Все только и говорят, что о рождественском платье, и оно мне очень нравится. Правда, — заверила она Джинни с хриплым бруклинским акцентом. — Но… я положила глаз на белый шелк. Этот воротник из искусственного меха — просто умереть не встать. Я могу сделать ставку?

— Да, — выдохнула Джинни, отступая в сторону. — Пожалуйста.

Пока женщина присаживалась у стола и вписывала свой номер на белом квадратике бумаги, Джинни повернулась и встретилась взглядом с Джонасом через плечо.

Он подмигнул ей и одними губами произнес: «Это моя девочка».

Она улыбнулась так широко, как никогда в жизни, кажется, не улыбалась. Эта улыбка проникла до самого её бешено бьющегося сердца — и в то мгновение она поняла, что никогда не полюбит никого и ничто сильнее, чем Джонаса Кэнтрелла.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Джонас занес смеющуюся Джинни в её спальню, перекинув через плечо. Ей хотелось отругать его за то, что он обращается с ней как с мешком картошки, но она была в слишком хорошем настроении. В лучшем настроении за весь век. За всё тысячелетие.

— Я поверить в это не могу, — сказала она прямо в его задницу. — Самая высокая ставка за весь вечер.

— Я не удивлен, — хмыкнул он, оставаясь верным себе принцем. — Я ничего не смыслю в платьях, но знаю, что больше всего мне хотелось бы видеть тебя именно в тех, что сшила ты сама.

Её лицо вспыхнуло от удовольствия. — Вот как ты оцениваешь, значит?

— Да.

— Думаю, единственный минус того, что я распродала их все, заключается в том, что ты никогда больше не увидишь меня в них.

— Это прискорбно. — Осторожно он снял Джинни со своего плеча и опустил на ноги, придерживая руками за талию, чтобы она не потеряла равновесие. Она ахнула, когда он потянул за пояс, прижимая её к своему телу, и прикуси за губу. — Кстати о платьях, любовь моя. Это маленькое гребаное красное платьице…

Её колени превратились в желе. — А что с ним не так?

— Сама знаешь. — По-прежнему удерживая её за пояс, он заставил её медленно повернуться по кругу, всё это время пожирая её горячим взглядом. — Да, ты знала, когда надевала его, что я буду одержим желанием снять его с тебя.

— Одержим?

— Джинни, не ставь под сомнение мою одержимость любой и каждой частью тебя. — Развернув её снова лицом к себе, он расстегнул её пояс и позволил ему со стуком упасть на пол. — Просто прими это как факт.

Если бы только её легкие работали как надо. — Ты останешься на ночь?

Его пальцы замерли. — Тебе бы этого хотелось?

Она кивнула, никогда ни в чем не будучи уверенной сильнее. Ничего не желая больше, чем скрепить эту финальную связь с Джонасом. — В моей постели.

Джонас, казалось, взял себя в руки, сделав глубокий, прерывистый вдох. — Мы будем двигаться медленно, — густым голосом произнес он. — Боже, я до смерти боюсь, что причиню тебе боль.

— Помнишь то, что говорили про правила? Нарушить одно — значит нарушить их все? К нам это неприменимо, — сказала Джинни, стягивая пальто с его плеч и проводя ладонями вверх по прохладному хлопку его белой рубашки с длинными рукавами, чувствуя, как его мускулы напрягаются и перекатываются под её пальцами. — К нам вообще ничто другое, похоже, не применимо. Я твоя вторая пара за всю твою жизнь. Я чувствую твою боль. Пока кто-нибудь не сможет мне всё это объяснить, я буду исходить из того, что это… абсолютно уникальная ситуация.

— Мы уж точно уникальны, если не сказать больше, — неровно согласился он, наблюдая, как её руки очерчивают его тело. — Ты немало размышляла над этим.

— Немного, — призналась она, что было колоссальным преуменьшением. — А ты?

Джонас издал мучительный смешок. — Думал ли я о том, чтобы затащить тебя в постель? — Он опустил лицо к ложбинке её груди, жадно целуя обе груди приоткрытым ртом. — Почти так же часто, как думал о том, чтобы повести тебя под венец.

Ноги Джинни превратились в туман. — Что ты сказал?

Он выпрямился и посмотрел ей прямо в глаза, и напряжение излучалось каждым дюймом его мощного тела. — Ты прекрасно меня слышала.

Её мысли превратились в полосу препятствий, и она понятия не имела, с чего начать её преодоление. Он это серьезно? Замужество? И всё же, даже когда в его плане начали проступать изъяны, её затопило бурлящей надеждой, способной унести её к самым звездам. — Джонас… наши отношения — это секрет, — сказала она, поскольку здравый смысл взял верх. На данный момент. Удерживать свое счастье было всё равно что пытаться заткнуть плотину веточкой. — Мы вообще не должны быть вместе.

— Ты можешь быть моей тайной женой с такой же легкостью, с какой можешь быть моей тайной девушкой, — произнес он низким, решительным голосом, шаг за шагом оттесняя её к кровати. — Всё, что тебе нужно сделать, это сказать «да».

Прежде чем она успела произнести хоть слово, он снял рубашку и отбросил её в сторону, оставшись во всем своем сияющем, взъерошенном и мускулистом великолепии. Её кровь словно прибавила громкость восприятия каждой детали Джонаса, вплоть до его аромата гвоздики и мяты, чувственной мужественности его губ и той интенсивности, с которой он пожирал её взглядом. Весь он горел от голода, красоты и собственничества. Кончики его пальцев рассеянно скользнули вниз по дорожке темных волос чуть ниже пупка, привлекая внимание к восставшей плоти внизу.

— Эм… — начала она, чувствуя, как щекочущее ощущение шевелится в самых глубинах её живота. Всё это происходило очень быстро. Она всё еще привыкала к мысли, что она пара вампира. Наверное, они могли бы распределить сюрпризы во времени? — Я имею в виду, нам, наверное, стоит сначала пожить вместе какое-то время. Чтобы проверить, насколько мы… совместимы? Ты ведь теперь владеешь половиной этого места, помнишь? Ты мог бы переехать сюда ненадолго и…

— Совместимы? — Выглядя более чем раздраженным, Джонас подошел ближе, не оставив Джинни иного выбора, кроме как повалиться на кровать. Он навис над ней, уперевшись руками по обе стороны от её головы. — Я живу ради тебя. Я жажду тебя без умолку. Твоя красота, твоя кровь и твой дух поддерживают мою жизнь. И после этого ты сомневаешься в нашей совместимости?

— Нет, — прошептала она. — Нет, это была глупость с моей стороны. Я просто пытаюсь поспевать за этими стремительными переменами. Ты нужен мне. Я тоже тебя жажду. — Она крепко зажмурила глаза, чувствуя, как каждое слово отзывается щемящей судорогой в груди. — Постоянно.

Когда она открыла глаза, то увидела, что раздражение сошло с его лица. Его явное собственничество никуда не делось, но теперь оно было смягчено обожанием. — Компромисс, — произнес он про себя. — Переезд сюда может привлечь к нам слишком много ненужного внимания. Но будь я проклят, если смогу держаться отсюда подальше. Или отказать тебе хоть в чем-то, о чем ты попросишь.

— Мы будем осторожны.

— Ах, любовь моя. В том, что касается нас, нет ничего осторожного. — Джонас задумчиво, с голодным блеском изучил её взглядом. — Знаешь ли ты в точности, чего именно ты жаждешь от меня, Джинни? — Он потянулся вниз и задрал её платье, собрав его складками вокруг талии. — Пришло время мне показать тебе?

Её живот дрогнул под его восхищенным взглядом. — Да.

Он обжег её испепеляющим взглядом глаза в глаза, одновременно опуская лицо к её животу и медленно очерчивая кончиком языка круг. — Раздвинь ноги.

Женское лоно Джинни сжалось с такой силой, что подчиниться его приказу было почти больно, но она справилась; её грудь уже тяжело вздымалась, пытаясь уловить воздух. Просто от того, что она лежала вот так, открытая перед Джонасом, с платьем на талии, с раздвинутыми бедрами, в своих трусиках с луной и звездами, натянутыми на месте, которое она никогда и никому не показывала.

— Какое прекрасное подношение, — простонал он, едва касаясь губами резинки её трусиков, а затем опустился ниже, подталкивая её холмик своими губами. — Отдаешь ли ты себя мне добровольно, Джинни Линн?

Её руки взметнулись вверх и вцепились в постельное белье. — Да.

Жар его рта согрел её, покрывая кожу мурашками. Через натянутую ткань он прижался языком к её чувствительной точке, и перед её глазами посыпались искры. Господи, Господи, Господи, это уже было слишком. Шершавое прикосновение его подрагивающих рук к её коленям, напряжение его плеч, порочный образ, который он собой являл, зажатый между её напряженными бедрами.

Знаешь ли ты в точности, чего именно ты жаждешь от меня, Джинни?

Пока он не сдвинул её трусики в сторону, а затем и вовсе разорвал их, она не понимала этого. Не до конца. Потребность быть заклейменной им уже переполняла её чувства и изводила тяжелым, ноющим ощущением в самом центре живота. Но это было гораздо больше, чем просто вожделение. Она вожделела его с того самого момента, как он сел на её столе.

Нет, это сидело глубже. Словно она ждала, тосковала и мучилась без тяжести его тела поверх своего. Без его рта, плоти и дыхания.

Ей это было нужно до боли.

Его язык заскользил вокруг её набухающей жемчужины, и она принялась терзать одеяло. — Джонас, — застонала она. — Мы совместимы. Мы совместимы.

Мужской смех заставил завибрировать её нервные окончания до самых кончиков пальцев ног. Он провел языком вверх по её ложбинке и издал горловой, удовлетворенный звук, прежде чем начать играть с её клитором, словно хищник с загнанной в угол добычей. — Ещё слаще, чем выглядит, — хрипло пробормотал он, притягивая её бедра ближе и лаская широкими мазками языка, вверх и вниз, пока её голова не принялась метаться по постели. — Джинни, — зарычал он, сжимая её колени своими напряженными руками. — Постарайся успокоиться. Я слишком… завожусь.

То, как он произнес слово «завожусь», ясно давало понять, что он сильно преуменьшает истину, равно как и его глаза. Они горели так жарко, что кожа её живота и бедер была залита зеленым светом. — Это просто так приятно, — выдохнула она. — Пожалуйста, не останавливайся.

Он застонал во время следующего движения, нежно присасываясь губами к её точке в перерывах между толчками языка. Она почувствовала подушечку его среднего пальца у своего входа и затаила дыхание; обещание быть наполненной заставило её осознать, как сильно она изнывала по этому моменту. И когда это случилось, когда палец Джонаса погрузился внутрь, бедра Джинни дико дернулись вверх, и Джонас окончательно проиграл битву за контроль над собой.

Его мускулы напряглись, когда он хрипло выдохнул её имя, и его клыки вырвались наружу.

— Нужно.

Точно зная, что он имеет в виду, она разжала правую руку, отпустив постельное белье, запустила пальцы в его волосы и инстинктивно привлекла его к своему бедру. — Твое. Оно твое. Я твоя.

С выражением лица, полным собственничества и греховной жажды, Джонас протолкнул второй палец в её тело и сильно укусил её за внутреннюю сторону бедра, надломленно стоная от вкуса её крови.

Джинни с головой рухнула в оргазм.

Он был тем более неистовым и прекрасным из-за своей неожиданности.

Её существо не знало, на что реагировать. На его пальцы, так умело скользящие внутри её влажности, или на удовольствие-боль от его клыков там, где они прокусили её ногу, добывая кровь, которую Джонас теперь поглощал. В одну секунду это место ныло, в следующую — пульсировало, словно продолжение её лона, посылая волны жара к стыку её бедер. А затем осталось только чистое наслаждение, нарастающее и нарастающее подобно похоронному костру, пока она не закричала, едва не раздавленная интенсивностью этого блаженства.

— Джонас, — звала она, и её тело выгибалось в настоящем приступе экстаза. — Джонас!

Когда он поднял голову, она ожидала, что он будет сыт, что его голод удовлетворен. Она никак не ожидала, что он будет выглядеть так, словно его лишь раздразнили. Медленно он извлек пальцы из Джинни, мгновение глядя на них так, словно они были покрыты золотом, прежде чем облизать их.

Её руки задвигались сами по себе, отчаянно пытаясь снять платье. Она не знала, откуда взялся этот порыв, знала лишь, что обязана ему подчиниться. Ей нужно было почувствовать его грудь на своей груди, его живот на своем.

Ей нужно было, чтобы он был внутри неё.

Сейчас.

Пустота была безжалостной. О Господи. Разве так должно быть? Словно она умрет, если он не возьмет в полную собственность её тело и душу и никогда не отпустит? Она видела, что уже безраздельно владеет его душой и телом. Да, он демонстрировал эту истину самым недвусмысленным образом, пробираясь выше, отмахиваясь от её рук там, где они пытались снять платье, и вместо этого с треском разорвав ткань прямо посередине.

— Каждая мысль в твоей прекрасной голове переводится этим сладким телом, любовь моя. Я просил тебя успокоиться, — прохрипел он, крутанув переднюю застежку её бюстгальтера, пока та не лопнула, а затем припал к её груди так, словно это была его последняя трапеза. — Когда ты настойчиво трешься своей киской о мой рот, ты ясно даешь понять, что будешь умолять, когда я окажусь под тобой, и у меня не останется иного выбора, кроме как быть грубым. — Он поочередно впивался губами в её соски, и к тому времени, как он закончил, её ноги уже обвивали его бедра, и она умоляла о большем, обо всем нем, обо всем на свете. — Пожалуйста, Джинни, оставайся спокойной.

— Я не могу.

Яростная дрожь прошила его тело, его мускулы выглядели так, словно готовы были разорвать кожу. — Блять. Я должен остановиться.

— Нет.

Паника окрасила его глаза в моховой оттенок. — Я могу убить тебя в таком состоянии.

— Не убьешь. — Джинни заставила себя расслабиться и выровнять свое прерывистое дыхание. Приказала своим бедрам перестать сжимать его бока, а тазу — перестать двигаться. То, что она задевала натянувшуюся ширинку его джинсов и искушала его взять свое, никак не помогало его душевному состоянию. — Поцелуй меня, — выдохнула она ему в губы. — Мы замедлимся.