Джинни была в неверии.

— Как ты мог проспать транспортировку в похоронное бюро? Они тебя чем-то накачали?

Он, казалось, выбирал слова с осторожностью.

— Я не часто сплю, но когда сплю, это довольно глубокий сон.

— О… — Она указала на свою бальзамировочную машину. — Эти болваны. А что если бы я накачала тебя химикатами?

— Болваны, — повторил он с полуулыбкой. — Мою одежду, Джинни. Будь добра.

— Мне нужно поговорить с мачехой о нашей системе безопасности. Они, вероятно, протащили тебя во время «Последнего героя» — она даже не моргает, пока он идет. — Все еще озадаченная тем, что живое тело было тайно доставлено в похоронное бюро незамеченным, Джинни, тем не менее, решила, что сейчас она мало что может с этим сделать. Он, должно быть, замерзал на холодном металлическом столе, не говоря уже о травме. Она не могла заставить его сидеть там, пока она потрясает кулаками из-за поступков его безрассудных друзей. — Одежда. Тебе нужна одежда, — сказала она, беря себя в руки. — Сейчас принесу, Красавчик.

— Что это было?

Земля, пожалуйста, разверзнись и поглоти меня заживо. С уважением, Джинни.

— Ничего. Дай посмотрю, оставили ли они тебе что-нибудь.

Она направилась к столу, намереваясь открыть металлический ящик для хранения под тем местом, куда мачеха обычно складывала одежду для погребения. У нее не было оснований полагать, что его друзья будут следовать процедуре, но она действовала по привычке. Чем ближе она подходила к Джонасу, тем сильнее сжимался его кулак в простыне. Неужели возможно, что она теперь отталкивает полумертвых, так же как и живых?

Потрясающе.

Стараясь не пялиться на великолепный мужской экземпляр вблизи, она целенаправленно наклонилась и выдвинула ящик, слегка удивившись, обнаружив скомканные джинсы и футболку. На передней части футболки Sharpie было написано: «Именинник».

Джинни подняла ее, чтобы он мог осмотреть.

Он вздохнул.

— Дебилы.

Она встала и протянула ему одежду.

— С днем рождения. Сколько лет?

Джонас замер, натягивая футболку на голову.

— Двадцать пять.

— О! — Нервное движение. Она наблюдала, как он одевается. — У меня тоже скоро день рождения. Скоро будем одного возраста.

Он стал безразличным.

— Ясно.

Как только футболка оказалась на месте — и она изо всех сил старалась не заметить, как его бицепсы едва помещались в проймы, — она заметила, что этикетка торчит наружу. Не задумываясь, она протянула руку и заправила ее внутрь белого хлопка, костяшками пальцев коснувшись его кожи. Джонас издал грубый звук, и она отдернула руку, судорожно вдохнув.

— Джонас, ты всё еще довольно холодный. Ты уверен, что мне не стоит вызвать парамедика?

— Это моя нормальная температура, Джинни, — прохрипел он, и простыня, казалось, рвалась у него в руках. — Ты, однако, очень теплая. — Его ноздри раздулись. — Не уверен, что именно в тебе такого, но есть… разница.

— Между нами?

— Между тобой и всеми остальными.

Он двинулся внезапно и быстро, так быстро, что она едва успела заметить, как он перекинул ноги через противоположную сторону стола, и мелькнули крепкие ягодицы, прежде чем он надел джинсы.

— Я не могу здесь оставаться.

Почти пугающе было то, как сильно она запаниковала из-за его неминуемого ухода. Ее горло сжалось до размеров соломинки, а двигатель в ее животе заглох, пытаясь завестись снова и снова.

— Может, я отвезу тебя куда-нибудь? Мне придется использовать катафалк, но…

— Тебе не стоит предлагать мне подвезти, Джинни. Я незнакомец. — Он повернулся к ней через металлический стол, выглядя глубоко встревоженным. — Ты часто подвозишь мужчин, о которых не имеешь ни малейшего представления?

— Да, но обычно они мертвы. Как бы само собой разумеется, что они согласятся.

Изумление сменило его раздражение.

— Кто ты?

— Ты мог бы узнать, — прошептала она, боясь, что завтра ей будет стыдно за это, но не в силах остановиться. — Ты мог бы остаться и узнать.

Что-то похожее на тоску промелькнуло на его лице.

— Нет, я… не могу.

Что стало причиной этого нервного покалывания в ее пальцах? Если она не найдет способа продлить это общение, всё закончится, не успев начаться, и что-то в этом казалось ужасно неправильным.

— Нам не обязательно оставаться здесь, — сказала она. — Вообще-то, я как раз собиралась прогуляться.

Прежде чем он успел ответить, Джинни сорвала с себя фартук через голову, бросила его на ближайшую стойку и вылетела через дверь бальзамировочной комнаты.

— Идешь?

— Прогуляться, — повторил он, каким-то образом уже идя по пятам. — Посреди ночи?

— Это лучшее время для прогулки. Всё такое тихое.

— Как ты дожила до стольких лет? — Прошла пауза. — Пожалуйста, я не могу этого сделать.

— Всё в порядке. — Ее улыбка была невинной. — Я могу пойти сама.

С рычанием Джонас оказался рядом с Джинни, и она спрятала облегченную улыбку.

— Один час, — пробормотал он. — У меня есть один час.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Луна-парк был закрыт на ночь, но некоторые аттракционы все еще мерцали вдоль дощатого настила Кони-Айленда. С постепенно наступающей осенью ветер стал прохладным, но в воздухе все еще чувствовалось лето, приносящее запах паленого песка и соленой воды. За исключением горстки людей, спящих на скамейках, и редкой крысы, выбегающей, чтобы подобрать кусочки попкорна и брошенные корочки пиццы, на дощатом настиле не было ни души — было достаточно тихо, чтобы слышать шум прибоя неподалеку и шипение пены.

Джонас шел рядом с ней, сцепив руки за спиной, глядя прямо перед собой и время от времени беззвучно повторяя фразы. «Мне не следует этого делать», — похоже, была его любимой, а «Ты сошла с ума?» занимала почетное второе место.

«У меня есть один час».

Это было ее любимое из всего, что он бормотал до сих пор.

Он не сказал: «У тебя есть один час». Он сказал: «У меня есть один час».

И, возможно, только возможно, это означало, что ему нравится быть с ней, даже если выглядел он так, будто его заживо варят в яме с кипящим маслом.

Девушка может мечтать.

— Один час, — пробормотала она теперь. — А потом я больше тебя не увижу?

Между его бровями пролегли складки. — Верно.

Она проигнорировала укол в груди. — Тогда это уникальная возможность.

Он, казалось, неохотно заинтересовался. — Каким образом?

— Раз уж мы больше никогда не увидимся после этой ночи, мы можем говорить самые странные вещи, которые приходят нам в голову, не боясь пережить неловкость при каждой нашей встрече. Может, я даже смогу передать секреты женского пола. Тебе не любопытно, почему женщины открывают рот, когда красят ресницы?

— До этого момента — нет. Почему они это делают?

— Это рефлекторно. Когда женщина пытается не моргать, активируется глазодвигательный нерв, запускающий тройничный нерв, который открывает челюсть. Рот открыт — значит, нет моргания, и наши тела просто делают это естественным образом. — Она просияла, глядя на него. — Разве ты не рад, что пошел на эту прогулку?

Он рассмеялся — этот полный, глубокий звук заставил ее подумать о подземных винных погребах и темных, малопосещаемых отделах библиотеки. — Это будет невозможно забыть, — сказал он, внезапно, казалось, потеряв дар речи.

— Что такое?

— Ничего, — ответил он, с любопытством поглядывая на нее. — Я просто не могу вспомнить, когда в последний раз смеялся… не заставляя себя делать это из вежливости.

— Ты всегда вежлив?

— Я бы так не сказал, но всегда стараюсь поступать подобающе. Правильно. — И добавил под нос: — По крайней мере, обычно.

Джинни резко остановилась, осознав нечто ужасное. — Ты женат? Это причина, по которой тебе не следует этого делать? Ты сказал, что у тебя есть соседи, и я просто предположила, что это означает, что ты холост…

— Я свободен, Джинни. — Он, казалось, был заворожен ее волосами, развевающимися на ветру. — В некотором роде. — С видимым усилием он взял себя в руки. — А как насчет тебя? Ты всегда поступаешь правильно?

— Я в похоронном бизнесе. Мне нравится оставлять место для «серой зоны».

На его лице появилось выражение забавы. — Не хочешь уточнить?

Джинни хмыкнула. — Однажды у нас был клиент, когда мой отец был еще жив. Покойный просил похоронить его с золотыми часами. Джонас, их было четырнадцать. Семь на каждой руке. — Она покачала головой при этом воспоминании. — Его сыновья не могли позволить себе оплатить похороны или место на кладбище, поэтому мы тайком сунули их в картонную коробку из-под «Биг Мака».

Он улыбнулся. — В этом я не вижу никакой «серой зоны». Какой толк от четырнадцати часов, закопанных на два метра под землю? С собой их не заберешь.

— Именно.

— К тому же, когда ты мертв, ты всё равно не можешь поднять запястье, чтобы проверить время, — добавил Джонас.

Джинни рассмеялась, прикрыв рот ладонью, — и от этого звука он оступился и перестал идти.

— Что такое?

— Не знаю. — Он открыл рот и тут же захлопнул его. — Почти как если бы я скучал по твоему смеху больше, чем по своему собственному.

— О… — прошептала она.

Когда они снова двинулись в путь, Джонас казался довольно рассеянным. — Хорошо, теперь мой черед задавать вопросы. Ты оптимист или пессимист?

— Пессимист до мозга костей. А ты?

— Определенно оптимист.

— Оптимист, который работает в похоронном бюро?

— Владеет похоронным бюро. — Она прищурилась, глядя на него. — Завидуешь?

Он провел пальцами по волосам, оставив их взлохмаченными и беспорядочными. — Боже, Джинни, ты такая милая, это причиняет боль. — Его челюсть сжалась. — Давай повернем назад.

Неохотно она развернулась, и они направились в сторону, откуда пришли. — Почему пессимист?

— Видел, как много всего идет не так в… мое время.

— Назови что-нибудь, что, по-твоему, идет правильно.

— Это техника, которую используют оптимисты, чтобы переманить кого-то на светлую сторону?

— Нет, я только что ее изобрела.

Его белые зубы блеснули, но улыбка медленно растаяла. — Думаю, время расставляет всё по местам. Времена года приходят безотказно, цикл за циклом. Люди вешают рождественские гирлянды в одно и то же время каждый год. Ночь наступает то раньше, то позже, потом снова раньше. Дети растут, учатся, женятся. Время никогда не подводит, оно просто идет дальше.

Джинни смотрела на океан, хотя ее внимание стремилось быть прикованным к Джонасу. — Не могу решить, красиво это или пугающе. Может, и то, и другое.

Она почувствовала его кивок, а не увидела. — И то, и другое верно, — тихо сказал он. — Тебе нравится эта прогулка, Джинни?

— Очень.

— Хорошо. Уходи, пока ты в выигрыше, пожалуйста. — Он взял ее за локоть и подтолкнул вперед. — Полуночные прогулки небезопасны.

— Я всё равно никогда их не совершаю. — Этот поток искренности прорвал плотину остального. — Я просто не хотела прощаться прямо сейчас и знала, что ты не отпустишь меня одну.

Он нахмурился. — Как ты могла быть уверена?

— Не знаю. Я просто… была. — Они уже сошли с дощатого настила на тротуар, вдалеке показались надземка и бюро «П. Линн». И если раньше она паниковала, когда Джонас готовился уйти, то теперь это чувство усилилось в семь раз, превратившись в глыбу льда в желудке. — Твой черед задавать вопрос.

— Ее голос… — прошептал он почти неслышно, закрыв глаза. — Не могу придумать ни одного.

— Попробуешь?

Его взгляд прошелся по ее лицу почти отчаянно. — Что для тебя важнее всего?

— Конечно, самое сложное напоследок. — Джинни сглотнула. — Наследие моего отца. То, что люди считают меня надежной. Отсутствие сожалений. Идеально отутюженная юбка.

Когда он долгое время молча смотрел на нее, Джинни поняла, что они больше не идут, а стоят лицом к лицу под уличным фонарем, прямо перед входом в бюро «П. Линн».

— Есть еще кое-что, но сейчас не могу вспомнить, — пробормотала она.

Джонас протянул руку и пригладил ее выбившиеся волосы. — О, попасть бы в этот список. — Он, казалось, приготовился — и потерпел неудачу. — Прости, что я должен это сделать. Мне так жаль.

— Я не понимаю.

Его голос стал хриплым. — Посмотри мне в глаза, Джинни.

— Зачем?

— Ты не можешь это помнить. Мы не должны были встречаться.

Глыба льда в ее желудке расширилась. — Я хочу помнить.

— Джинни…

— Я не понимаю. К-как ты можешь заставить меня забыть?

Джонас на мгновение закрыл глаза. Когда он открыл их, зеленые угли в них замерцали, разгораясь ярче, когда он сделал шаг дальше в ее пространство. И еще один. Пока ей не пришлось запрокинуть голову, чтобы смотреть вверх, в его великолепное лицо. Он поднял руку, медленно протягивая ее к правой стороне ее головы, кончики его пальцев слегка коснулись ее волос — и между его губ, как кинжалы, блеснули клыки.

— Теперь понимаешь?

Поезд Q с ревом пронесся над головой, сотрясая атмосферу, так же, как внутри нее всё начало дрожать. Что… что не так с его зубами?

Нет, не зубы. Не резцы, подобные ее собственным.

Это были… клыки?

Дыхание перехватило. Она приросла к месту, загипнотизированная и притянутая ближе, вопреки голосу разума, взывающему из глубины сознания: «Что-то здесь не так».

Что-то не так.

Понимание пришло, и крик поднялся из диафрагмы, застряв в горле. Конечно, он не пытается заставить ее поверить в нечто настолько нелепое.

Нечто, существующее только в сказках и фильмах.

Холодная кожа. Крепко спящий. Пульса нет. Клыки.

— Это шутка?

Он покачал головой. — Если бы.

Неужели вся ночь была сложной постановкой? Зачем ему идти на такие крайности, чтобы напугать ее? Даже когда ее разум задавал эти вопросы, она не могла до конца поверить в собственные подозрения. Интуиция не позволяла. Делало ли это ее сумасшедшей или идиоткой?

Обоими. Определенно обоими.

— Ты пытаешься заставить меня поверить, что ты вампир?