В послевоенные годы зачастил в Германскую Демократическую Республику гость из ФРГ Эрвин Эккель. Он приезжал к своему престарелому родственнику, проживающему на скромную учительскую пенсию в тихом провинциальном городке. В документах, которые подавались для получения разрешения на въезд в ГДР, он называл себя инженером-экономистом крупной западногерманской торговой фирмы.
Границу он почти всегда пересекал налегке. Небольшой баул из крокодиловой кожи с туалетными принадлежностями, сменой белья и чемодан с подарками родственнику. Подарки скромные. Бутылка редкого вина, какие-нибудь консервные новинки, всякого рода сувениры.
На вокзале его встречал Эдгар Эккель. Они чем-то были даже похожи. Оба высокие, худые, медлительные. Они очень сдержанно здоровались, брали такси и ехали на окраину городка.
Эдгару Эккелю было под семьдесят, Эрвину Эккелю — под шестьдесят.
Вечерами они выходили на прогулку, медленно шли, опираясь на одинаковые трости. Эдгар Эккель носил темные очки, Эрвин Эккель на прогулках обходился без очков. Он стрижен под бобрик, Эдгар — лысоват.
Эрвин Эккель гостил у своего родственника три-четыре дня, потом уезжал. Следовала та же сдержанная церемония прощания на вокзале.
Общественное лицо Эдгара Эккеля не вызывало никаких сомнений. Он всю свою жизнь провел в городке. Родился в семье пастора, учился, закончил университет, преподавал древние языки и историю. В тридцать пятом году он имел крупные неприятности. В чем они заключались — никто не знал. Он был отстранен сначала от учительской работы, а потом подвергнут превентивному аресту без предъявления обвинения, а затем исчез из городка на три года. Вернулся. Но в те времена ни одной душе не поведал, где пропадал. Уже после войны властям Германской Демократической Республики дал показания, что в тридцать пятом году без суда и следствия его заточили в концлагерь Эстервеген. Он также показал, что на его глазах умирал от истязаний в Эстервегене писатель Карл фон Осецкий, лауреат Нобелевской премии... Также ничего ему не объяснив, его выпустили из лагеря, взяв подписку, что он никогда и нигде не будет рассказывать об Эстервегене и обо всем, что с ним происходило. Ему тогда же разрешили вновь вернуться к учительской работе.
Долгое время визиты его родственника из Западной Германии не вызывали никаких подозрений...
В разное время, в разных административных учреждениях Германской Демократической Республики были обнаружены странные документы. Это были распоряжения различных правительственных учреждений, получаемые по почте. Эти распоряжения вызывали недоумение. Одно противоречило другому, одно исключало другое. В банки приходили телеграфные распоряжения о выдаче крупных кредитных сумм различным предприятиям без каких-либо заявок с этих предприятий. Кое-где успели выполнить эти распоряжения, где-то подвергли их сомнениям, но и только. Предписания были оформлены правильно, стояли на них все положенные подписи.
Распоряжения и предписания приходили в почтовых конвертах перепечатанными на пишущей машинке. Органы безопасности заинтересовались этими документами. Проверка сразу же показала, что распоряжения и предписания, а также ряд телеграмм в банки были искусно сфабрикованными фальшивками. Цель этого «творчества» не вызвала сомнений. С помощью фальшивок кто-то пытался внести хаос и неразбериху в работу административных учреждений. Надо было искать машинку. И нашли...
Эдгар Эккель обратился в муниципалитет за разрешением подключить свой сад к городскому водопроводу. Заявление его было отпечатано на машинке. Кому-то шрифт машинки показался сходным со шрифтом фальшивок. Заявление было доставлено в органы безопасности. Экспертиза немедленно установила, что фальшивки печатались на той же машинке, на которой печаталось заявление Эдгара Эккеля. Так попали в орбиту внимания визиты его родственника из Западной Германии.
Остальное дело техники...
Прибыл в очередной вояж Эрвин Эккель. Лишь только он пересек границу, последовал сигнал в городок, где жил Эдгар Эккель. К Эдгару явились сотрудники органов безопасности. Пока поезд с Эрвином шел от границы в глубь страны, в доме Эдгара шло выяснение, как появлялись фальшивки.
Эдгара Эккеля попросили показать пишущую машинку, на которой было отпечатано его заявление.
Он спокойно провел контрразведчиков в большую и светлую комнату. Он ее назвал комнатой брата. На столе стояла пишущая машинка. Сверили шрифт — совпадает.
Эдгар сказал, что Эрвин приезжает к нему в свободное время писать мемуары, писать дома он боится. В углу комнаты стоял сейф. Эдгар объяснил, что брат хранит в нем свою рукопись. Машинкой этой он, Эдгар, никогда не пользовался. Несколько дней тому назад сломалась буква на его машинке, и он решил написать заявление на машинке Эрвина, не усматривая в этом ничего предосудительного.
Решили вскрыть сейф. Сразу же начались сюрпризы. Вскрывали сейф специалисты с большими предосторожностями. И не напрасно. Замок сейфа был заминирован. Мину обезвредили. В сейфе рукописи не обнаружили, зато нашли множество заготовок для фальшивок.
На этот раз Эрвина Эккеля на вокзале встретил не Эдгар, а сотрудники органов безопасности. Был арестован и Эдгар Эккель. Он сразу же начал давать показания.
Да, он имел основания не верить Эрвину Эккелю, но о том, что тот печатал на машинке фальшивки, не знал. Этому можно было поверить, иначе Эдгар Эккель не решился бы воспользоваться его машинкой.
Далее Эдгар показал, что Эрвин на самом деле не состоит с ним в родстве, что он присвоил себе имя его двоюродного брата, погибшего на Восточном фронте. Настоящее имя Эрвина — Курт Ханс Фишер. Познакомились они в концлагере Эстервеген...
В 1933 году Курту Фишеру было девятнадцать лет. Отец его содержал мясную лавочку на одной из улочек во Франкфурте-на-Майне. Торговля шла трудно, еле-еле удавалось сводить концы с концами. Приказчика не держали. За прилавком с пятнадцати лет стоял Курт. Он же разносил товары по домам богатых заказчиков.
Лавчонка в полуподвале, взгляд целый день на улицу из полуподвального окошка на ноги прохожих, на мелькавшую мимо жизнь. В особняках, куда приходилось относить заказы, — второй этаж жизни, а к верхним этажам и взгляд не проникал.
В те годы начиналось повальное заболевание «вещью», рынок был завален соблазнительными товарами, горели приманчиво огни ресторанов и ночных заведений, на голову обывателя обрушивались невиданные дотоле зрелища с острой приправой.
Молодой приказчик из мясной лавчонки жаждал приобщения к общему празднеству, но билет на это празднество стоял слишком дорого.
Для того, чтобы что-то иметь, надо было отнять у других, но на пути этой простейшей комбинации стояли уголовные законы. А Курт был трусоват для того, чтобы идти на прямой конфликт с законом. Фигура полицейского вызывала у него оторопь. И вдруг освобождение, полное освобождение от ответственности перед законом, перед совестью, перед богом, перед людьми. Кто-то другой брал на себя ответственность, высвобождая энергию зависти и злобы.
На площади во Франкфурте-на-Майне перед зданием городской ратуши с трибуны, осененной невиданными раньше знаменами с черной свастикой, человек произносил речь во всеуслышание, не таясь и не скрываясь, а даже под охраной полицейских. Он призывал уничтожать и истреблять... Кого уничтожать и истреблять, девятнадцатилетний Курт Фишер не очень точно представлял, но призыв к разбою звучал, и он принимал этот призыв.
Это была знаменитая речь Геринга 3 марта 1933 года.
Мы можем обратиться к документам и восстановить ее ударное содержание. «Соотечественники! — восклицал Герман Геринг. — Мои мероприятия не будут ограничены какими-либо юридическими соображениями. Мои мероприятия не будут иметь ничего общего с бюрократией. Здесь я не собираюсь соблюдать справедливость, здесь я должен лишь уничтожать и истреблять, и ничего более! Эта борьба, мои соотечественники, будет борьбой против хаоса, и такую борьбу я буду вести не только теми средствами насилия, которые имеются в распоряжении полиции. Пусть этим занимается буржуазное государство. Разумеется, я буду до конца использовать средства насилия, имеющиеся в распоряжении государства и полиции, с тем чтобы вы, господа коммунисты, не сделали неправильных выводов, но борьбу не на жизнь, а на смерть, в которой я размозжу вашу голову своим кулаком, я буду вести вместе с теми, кто стоит здесь, внизу, с теми, кто в коричневых рубашках».
Именно эта речь, как указал Курт Фишер на допросе в органах безопасности ГДР, и была для него толчком к вступлению в легион «коричневорубашечников».
Он добавил, что после речи он оказался в двух шагах от Геринга. Геринг обнял за плечи двух подростков и сказал:
— Я завидую вам здоровой завистью. Мы прокладываем путь, мы совершаем черную работу по очистке человека от совести, от страха, от жалости, от всего этого хлама, которым забиты мозги. Мы будем работать мечом и кулаком, а вы увидите тот мир, который будет построен по высшей справедливости: выживает только сильнейший, у кого крепче мускулы, у кого острее зубы и зорче глаза!
Курту Фишеру не понадобилось оттачивать зубы, они у него оказались острыми.
Он покинул полуподвальчик на тихой улочке, дорожка привела его охранником в лагерь Эстервеген.
Здесь и зубы, и кулаки пошли в ход. Он понял, что от него требуется, он видел, что исполнение требований ведет по лесенке вверх. В Эстервегене он помогал на допросах... По знаку допрашивающих набрасывался на жертву, бил, крушил, «уничтожал и истреблял».
Иногда ему представлялась возможность потренироваться и в одиночку. Он вызывал на выбор кого-нибудь из заключенных и добивался признаний от заключенного в любом преступлении, которое сам же и придумывал.
Так они встретились с Эдгаром Эккелем.
Протокол, зафиксировавший этот допрос, не сохранился. Но память удерживает подробности в минуты крайнего нервного напряжения надежнее всякого протокола.
Эдгар Эккель рассказал, как с ним поигрывал Курт Фишер.
Падение человеческой личности в бездну — предмет для изучения психологов. Отклонение от психических норм? Нет! Не сумасшествие, система мышления, может быть, пробужденные темные инстинкты. Зверь носит шерсть наружу, человек может отрастить шерсть внутри.
Курт Фишер предложил Эдгару на выбор несколько вариантов признания. Хочешь — признаешься в своем еврейском, неарийском происхождении, хочешь — в том, что убил функционера Национал-социалистической партии, хочешь — в принадлежности к коммунистической партии. Он так и спросил:
— Какое признание из тебя вытянуть?
Эккелю не повезло. По существу, это был первый его допрос. До этого ему никаких обвинений не предъявлялось. Был арестован, доставлен в лагерь без объяснения причин. Учитель, воспитанный на немецкой классике, взирал с удивлением на своего палача. Он шел на допрос в надежде, что вот теперь-то разберутся во всем, как положено, и вдруг такая нелепость.
— Учитель? — спросил Фишер. — Убийство для тебя самое подходящее дело. Рассказывай, как убивал функционера нашей партии? Отвечай: где и когда совершил преступление?
— Я... я не понимаю, о чем вы меня спрашиваете?! — ответил Эккель.
Тут же последовал страшный удар дубинкой по лбу и Эккель свалился на пол...
Словом, в конце допроса он подписался подо всем, что пожелал ему вменить в преступление Фишер.
Палач обычно начинает ненавидеть свою жертву, ненавидеть за обиды, что ей причинил, за укоры своей совести.
Фишер частенько стал вызывать на допрос Эккеля, каждый раз придумывая ему новое преступление, добиваясь пытками признания и уничтожая потом эти признания.
Но что-то само собой свершилось в деле Эккеля и его выпустили.
Фишер, выпуская Эккеля, вынудил его дать подписку не только не разглашать все, что он видел, но и обязательство помогать ему, Фишеру, когда бы он этого ни потребовал.
Шли годы. Фишер поднимался по своей «палаческой» лесенке, правда, высот особых не достигнув, поэтому пришлось причаститься и к ужасам в России. Опыт его службы в концлагерях был принят во внимание. В действующие части он не попал, его направили на формирование карательных отрядов и легиона из уголовников, контрреволюционных недобитков, оставшихся в России после революции.
Расстрел мирного населения на юге России принес ему известность. Имя Фишера попало в списки Чрезвычайной комиссии по расследованию зверств немецких оккупантов. Советским военным трибуналом Фишер заочно был приговорен к смертной казни.
Приговор был опубликован в газетах. Окольными путями газета с приговором Советского военного трибунала попала сначала в руки командования карательным легионом, а затем и в руки Фишера. Сначала этот приговор звучал для Фишера как признание его «подвигов», придавая ему вес в глазах коллег и начальства. Шло время. Под ударами Красной Армии захватчики откатывались на запад.
Тайком от своих коллег по кровавым делам Фишер чаще и чаще заглядывал в газету со смертным приговором. Война стремительно подкатывалась к границам Германии. Фишер поторопился перебраться в западные районы страны. Конец войны застал его в Западной зоне оккупации. Он затаился, но ненадолго.
В 1948 году его разыскали. Он получил письмо из конторы Рейнера Хильденбранда. Контора имела на первый взгляд безобидную вывеску. Она именовалась «Служба розыска».
Но все дело в том, кого и для каких целей разыскивать. «Служба розыска» открылась якобы для того, чтобы помочь немцам найти своих родственников, близких, друзей... Но за этим гуманным делом скрывалось нечто иное. Рейнер Хильденбранд разыскивал бывших нацистов, эсэсовцев, военных преступников.
Фишер получил от Хильденбранда заманчивое предложение работать на новых хозяев. Но для этого ему надо было переменить имя и составить более или менее приемлемую легенду для легализации. Вот тут Фишер и вспомнил об Эдгаре Эккеле. Несмотря на невзгоды, на частые переезды, он сохранил расписку Эккеля. Навели справки через ту же контору по розыску и установили, что Эккель проживает на территории Германской Демократической Республики, работает учителем в школе. Не составило труда установить, что у Эккеля был двоюродный брат Эрвин Эккель, которого считали пропавшим без вести...
Эдгар Эккель получил любезное письмо из конторы Хильденбранда с просьбой дать сведения о своем брате. Он ответил на письмо в надежде, что запрос был не случаен и он получит какие-то сведения о погибшем. Он даже надеялся, что брат вдруг окажется жив.
Вскоре Эдгар Эккель получил сообщение, что брат его жив, его приглашали на свидание в Западный сектор Берлина. Эдгар поехал и встретился с Фишером.
Эдгару некуда было отступать. Он знал и помнил повадки палачей. Требовалось же немногое: признать Фишера родным братом и изредка принимать его у себя в доме...
Из Германской Демократической Республики нам прислали фотографию Курта Ханса Фишера.
Бесцветное, невыразительное лицо. Залысина надо лбом. Темные жесткие глаза на серой фотографии глубоко провалились, не испуг, нет, в них что-то мрачное, что-то от бездны, — жесткие глаза. Этот человек мог растоптать душу Эдгара Эккеля, наполнить ее страхом, мог запугать и подчинить себе.
Спрашивается, как же смог такой Курт Фишер выйти на психологический поединок с Чарустиным? Чем он мог бы взять Чарустина, если бы тот сопротивлялся? Какие бы убедительные доводы он нашел для него, чтобы склонить на свою сторону?
Запугать? Чем? Я не раз вчитывался в показания Фишера, желая получить ответы на эти и многие другие, возникшие у меня вопросы. Вот выдержка из показаний арестованного Фишера:
«Инженер Чарустин давно привлек наше внимание. Мне было дано поручение заняться Чарустиным.
Следователь: — Кто вам дал такое поручение?
Фишер: — Офицер Бундеснахрихтендинст, в сокращении «БНД».
Следователь: — Офицер какого подразделения?
Фишер: — Я работал в той области, которая контролировалась представительством «БНД» под кодовым названием «Уран».
Следователь: — Кто руководит «Ураном»?
Фишер: — Господин Хейнрихс. Его кличка Хафнер, цифровой псевдоним «№ 29-72».
Следователь: — Он лично вам давал это поручение?
Фишер: — Нет! Личных встреч с Хейнрихсом я не имел. Мне передавались поручения через связного агента под кличкой «Шварц». Настоящее имя его мне неизвестно. Встречи наши происходили обычно на конспиративной квартире.
Следователь: — Сообщите адрес конспиративной квартиры.
Фишер: — Бад-Годесберг, Потцштрассе...
Следователь: — Итак, вы утверждаете, что некий Шварц дал вам указание присмотреться к советскому инженеру Чарустину. Для какой цели?
Фишер: — Я немного знаю русский язык. Я работал в сфере обслуживания советских людей...
Следователь: — Что значит сфера обслуживания?
Фишер: — Это наше внутреннее обозначение. Это значит, что я выполнял указания БНД в отношении советских людей.
Следователь: — Итак, разведка Федеративной Республики Германии ставит перед своими агентами какие-то задачи относительно советских людей, приезжающих в страну. Что это за задачи?
Фишер: — Это целая серия мероприятий... Она носит у нас кодовое название «Индекс». Мы изучаем работников советских представительств, прослушиваем их разговоры, ведем запись телефонных переговоров, стараемся узнать все, что возможно, о их личной жизни, наклонностях, пороках, слабостях. Сюда же входит и изучение советских людей для возможной вербовки.
Следователь: — Почему ваше руководство заинтересовалось Чарустиным?
Фишер: — Эти подробности мне неизвестны. Мне было поручено установить за ним слежку, изучить его на предмет вербовки.
Следователь: — Кто должен был вербовать Чарустина?
Фишер: — Это было поручено мне, и я завербовал его.
Следователь: — Расскажите подробнее об этом.
Фишер: — О, эти вещи сразу не делаются! Прежде всего я изучил наше досье на господина Чарустина. В досье указывалось, что он коммунист, инженер, ответственный работник и неженатый человек. Мы решили подыскать ему женщину. Господин Чарустин очень плохо знал немецкий язык и хорошо — английский. Это облегчало задачу. С русским языком у нас всегда трудности. Мы нашли Гертруду Ламердинг, девушку из благопристойной семьи...
Следователь: — ...которая согласилась на столь нечистоплотную работу?
Фишер: — Раньше из гитлерюгенд на такую работу шли из преданности фюреру и Великой Германии. Теперь это стоит денег...
Следователь: — Из какой она семьи?
Фишер: — Ламердинг... Боюсь, я здесь запутаюсь... Она не может быть дочерью фон Ламердинга. Она интересная, молодая, незамужняя женщина. Чарустину представили ее как переводчицу. Она начала с ним работать.
Следователь: — Вы ожидали повторного приезда Чарустина?
Фишер: — Он не скрывал, что приедет. В свой первый приезд Чарустин договаривался с фирмой о распределении заказов на трубы. Во второй приезд переговоры продолжались. Начали поступать первые партии труб. Он прожил на этот раз в Западной Германии почти месяц. Гертруда оставалась его переводчицей. Она сопровождала его в поездках по музеям, по городу... В общем, женщины умеют залезать в постель к мужчине, когда это хорошо оплачивается. Инженер Чарустин съездил на родину и вскоре приехал принимать партию труб. На этот раз мы встретили его во всеоружии. Пропагандировать его мы не собирались. Это обычно очень хлопотливо и редко дает результаты. Предложить деньги — слишком рискованно. Мы решили снять на кинопленку его похождения с Гертрудой. Однажды, явившись к нему в номер, я предъявил ему эту кинопленку. Инженер Чарустин стоял перед выбором: или общественный скандал с публикацией в газетах снимков, либо... Он предпочел сотрудничество с нами.
Следователь: — Какие вы ему поставили задачи?
Фишер: — Это уже было не по моей части. После вербовки Чарустина я и Гертруда отошли от него.
Следователь: — С кем вы его связали?
Фишер: — И это не по моей части. С кем он был потом связан — мне неизвестно.»
К протоколу допроса Фишера прилагались некоторые документы, как некоторые штрихи к его портрету.
Комендант концентрационного лагеря Эстервеген.
«Концентрационный лагерь. Эстервеген, 1 марта 1942 года.
СЕКРЕТНО!
Имперское Министерство юстиции.
Лично г-ну старшему инспектору юстиции Кину или его заместителю.
Берлин,
Вильгельмштрассе, 65
В феврале месяце 1942 года были казнены 245 человек палачом Фишером.
Приказчик из мясной лавки в полуподвальном этаже. Крики толпы у ратуши, хриплый и чуть визгливый голос «толстого» Геринга, «здоровая зависть» нацистского вожака к «молодой поросли»...
Фигура Курта Ханса Фишера дальнейших исследований не требовала.
Наши друзья прислали и фотографию Гертруды Ламердинг. Как говорится, на всякого мудреца довольно простоты. Ее портрет был выставлен на витрине фотоателье. Реклама мастерства фотографа в изготовлении настольных портретов. Размер 19X24. Отличная фотография. Молодая женщина чуть склонила голову. Светлые распущенные по плечам волосы. Чуть не в фокусе очертания головы и овал лица. Фокус на профиле и глазах. Влажные большие глаза чуть задумчивы.
На обратной стороне фотографии: «Настоящим удостоверяю, что на этом снимке есть изображение Гертруды Ламердинг, агента группы «Нейтрон», входящей как подразделение в группу «Уран», возглавляемую Хейнрихсом. Курт Ханс Фишер».
Подпись руки Фишера удостоверялась следователем.
После уточнения названия монастыря Снетков вернулся к поискам в Ленинской библиотеке и кое-что обнаружил. В 1878 году Археологический кабинет при Святейшем Синоде вел раскопки в Приреченске. Искали остатки знаменитого когда-то монастыря. К описанию раскопок были приложены карты местности и чертеж подземных переходов. В отчете рассказывалось подробнейшим образом, как при помощи глубоких шурфов были установлены подземные проходы из монастыря. На карте отмечалось три подземных хода. Были прослежены их направления. Но на этой карте не был отмечен подземный ход в том месте, где пролегал аварийный участок нефтепровода.
На оперативном совещании вновь встал вопрос о возбуждении уголовного дела против Чарустина и его аресте.
В принципе не отвергая этого предложения, я оставил за собой право подумать несколько дней и после этого принять решение.