Есть в нашей работе законы, закрепленные процессуальным кодексом, есть и законы чести и совести. Одно показание. Чье? Врага? Почему мы должны верить врагу, тщательнейшим образом не проверив его показаний?

По неписаному закону, по закону чекистской чести и совести я считал арест Чарустина преждевременным. Мы не утвердились во мнении, что Чарустин изменник, что он изменил Родине, что это явилось причиной катастрофы на нефтепроводе. Я искал новые доказательства, которые бы убедили меня в его виновности или опровергли показания Фишера.

Если принять, на одну минуту, за истину показания Фишера, то западногерманская разведка завербовала советского инженера Чарустина, имеющего доступ к промышленным секретам. Вербовка такого агента — большая удача. Он может работать годы, поставляя секретную информацию, ценность которой во много раз превышает эффект от диверсий. Если рассматривать пожар на нефтепроводе как диверсию, то диверсия эта, конечно, не из значительных. Если встать, на минуту, на позиции БНД, то ее руководители в данном случае действовали крайне расточительно и неосмотрительно. Диверсия или несчастный случай такого порядка привлекают внимание ко всем лицам, прикасавшимся к строительству нефтепровода, что может привести к разоблачению агента.

Диверсия и вербовка. Поначалу это связывалось в один узелок. Когда мы узнали некоторые подробности о вербовке, этот узелок развязывался и одно с другим не сходилось.

Что же делать?

Еще раз допросить Фишера? Попросить доставить его в Советский Союз и самому допросить? Я высказал руководству свое желание встретиться с Фишером, но особых надежд на эту встречу не возлагал. Не верить его показаниям особых оснований не было. Гертруда — вот кто еще мог бы подтвердить или опровергнуть показания Фишера. Но она живет в ФРГ и ее не допросить. Допрашивать же Чарустина сейчас было бы тактически неверным шагом.

В вечерний час я вышел пройтись по городу. Город незнакомый, но расположение главных улиц я уже знал. Мне было все равно куда идти, но влекло к Чарустину, к дому, где он жил.

Стандартный типовой дом нового жилого квартала. Внизу «Гастроном». Я зашел в магазин, осмотрел прилавки, вышел. В сквере возле дома присел на скамейку.

Посреди сквера детская площадка. Там резвились самые маленькие жители города. Качались на качалках, возились в ящике с песком. Я смотрел на окна дома. Здесь он живет, здесь его дом, его мир, где он остается один на один со своей совестью.

Мои товарищи работали, собирая все, что можно было узнать в короткий срок об этом человеке. Мы не обошли вниманием и подсказки Баландина. В институт, где он защищал диссертацию, поехал наш сотрудник выяснить все, что можно об этой диссертации. Консультировались наши товарищи и со специалистами, пытаясь выяснить, что могло быть основой конфликта между куратором и Чарустиным в московской аспирантуре. Нам надо было понять этого человека, воссоздать его моральный облик. Что, что привело его или могло привести к Фишеру?

Я задумался и не услышал шагов подошедшего ко мне человека. Раздался знакомый голос, я его слышал на пожаре.

— Вы ко мне, товарищ Дубровин?

Я оглянулся и встал. Передо мной стоял Чарустин. Высокий, полнеющий седой человек с усталыми карими глазами. Он осунулся за эти дни и даже угасла та тревога, которую я приметил у него на пожаре. Он весь как-то угас.

Неладно получилось, что он застал меня возле своего дома, я же не собирался за ним следить.

— Да вот, выдался свободный вечер...

Чарустин сочувственно улыбнулся.

— И вечер, и день — я всегда в вашем распоряжении. Я ждал.

— Вы ждали?

— Ждал! Мне известно, что Баландин настаивает на том, чтобы расследованием занялось ваше учреждение. К тому же у следователя прокуратуры я уловил некий оттенок подозрительности.

Он сам шел к нам навстречу. Это всегда интересно. Здесь может быть масса психологических оттенков. Например, прямой ход, попытка разведать боем, что нам известно. Обычное в таких случаях нетерпение.

— Вы один? — спросил Чарустин.

Опять крайне острый вопрос. Задавая этот вопрос, не высказал ли он опасение, что мы пришли за ним? Хм!

— Один! — ответил я Чарустину.

— Неофициальный допрос?

— Нет! Почему же... Расследование ведет прокуратура. Баландин действительно сделал нам некоторые представления. Но это же объяснимо, Василий Михайлович! Такое несчастье...

— Чем обязан я вашему визиту? — сухо и даже вызывающе сказал он.

Визита не было. Не объяснять же Чарустину, что ноги сами меня привели к его дому, а стало быть, и к случайной с ним встрече.

— Считайте нашу встречу случайной! — ответил я Чарустину.

Он грустно усмехнулся.

— Наш город невелик, а вы, товарищ Дубровин, в этом городе приметны. Поверьте, я не вижу ничего необычного в том, что катастрофой заинтересовалось ваше учреждение. Я рад, что встретил вас... Случайно! Я знаю, что у вас побывал Баландин. Он об этом всех и широко оповещал. Я ждал вызова — вызова нет. Самому идти — как будто бы и незачем... А надо бы! Надо! Баландин у вас побывал, в этом есть особенный смысл!

— В чем же вы видите особенный смысл?

— Мне кажется, что по своим особым причинам Баландин решил меня уничтожить... Мне надо бы с вами объясниться, поскольку вы причастны к расследованию причин катастрофы.

— Технические вопросы, товарищ Чарустин. Технические вопросы...

Чарустин сдержанно, но с подчеркнутой торжественностью поклонился.

— Прошу ко мне! В технических вопросах я могу быть полезен.

Пришлось принять приглашение.

Квартира на третьем этаже. Две комнаты. Кабинет и, наверное, гостиная. Мы прошли в кабинет.

Вдоль стен книжные стеллажи. Письменный стол, не очень просторный, да их сейчас и не делают большими и массивными. Над письменным столом фотографии двух ребятишек: мальчика и девочки.

Я мгновенно все это обежал взглядом и... Я не мог скрыть своего удивления. На столе стояла фотография. Точное повторение фотографии Гертруды, присланной нам органами безопасности Германской Демократической Республики.

Я постарался скрыть свое удивление и обострившийся сразу интерес к нашей встрече. Признаюсь, к такому варианту я был не подготовлен.

Вежливый хозяин пропустил меня вперед, поэтому он не видел моего лица в тот момент, когда я заметил на столе фотографию.

Мы сели к столу. Я попросил листок бумаги и высказал наше предположение о наличии подземного хода под нефтепроводом.

Чарустин внимательно слушал. Какого-либо облегчения я не заметил у него. И он не ухватился, как утопающий, за эту соломинку.

Когда я кончил, он с сомнением покачал головой.

— Легенда о подземных ходах возле монастырей — явление распространенное. Вы утверждаете, что есть документы о подземных ходах именно в этом монастыре. Может быть... Были, вероятно. Но это четырнадцатый век. С тех пор минуло более шестисот лет. Предполагаемый подземный ход лежит в пойме реки. Давайте прикинем, какой слой песка могла нанести за шестьсот лет Талица. Она только по виду скромная речушка... Я ее видел в дни разлива.

— На откосах видны камни. Можно предполагать, что она бежит по каменистому кряжу...

Чарустин покачал головой.

— Кремниевые прожилки и не более того. Песок. Талица в какой-то очень седой древности, вероятно, в меловой период, была дном моря. Вообще огромные площади этой области в меловой период были покрыты морем. Отсюда и пески. И не только по руслу Талицы. Со времен татарских нашествий здесь вырубаются леса. В петровские времена отсюда брали дуб и сосну. В прошлом веке разорившиеся помещики продавали лес на выруб. Пески не дремали, они тихо накатывались под ветрами, которым открыло дорогу безлесье.

Чарустин начал что-то подсчитывать на бумажке и вдруг остановился. Внимательно посмотрел на меня и опустил глаза. По бумаге опять побежали цифры. Карандаш сломался от сильного и, пожалуй, нервного нажима.

Чарустин достал из кармана шариковую ручку. На листке выстроились колонки цифр. Пошла в ход логарифмическая линейка.

Я смотрел на него, пытаясь угадать, всерьез все это или тонко рассчитанная игра.

Фотография Гертруды на письменном столе сразила меня, и я позволил закрасться подозрению в сердце, хотя на подозрения я не имел права, я должен был исходить только из фактов, только из реальной действительности.

— Я не хотел бы таких доказательств для своей невиновности, — сказал задумчиво Чарустин. — Вам известно, какое обвинение выставляется прокуратурой?

— Мне известен акт технической комиссии, — ответил я уклончиво.

— В прокуратуре ход рассуждения сводится к тому, что я получил трубы некачественного металла... Слово «диверсия» не произнесено, но оно как бы повисло невысказанным вопросом. Мне легко было бы ухватиться за эту версию... но! Подземный ход в песчаном грунте, в пойме реки не мог сохраниться на протяжении шестисот лет. Это исключено. Что там произошло? Почему получился провал? Выводы технической комиссии относительно причин взрыва придется мне оспаривать!

— А каменная кладка?

— Она о чем-то говорит... Но о чем? Техническая экспертиза вообще ничего не говорила о каменной кладке. Я буду настаивать на широких вскрышных работах. Может быть, что-то объяснит геолог... Но это все детали. Я отвечаю за эту аварию... Некачественный металл? Это я сразу категорически отвергаю!

Я указал на листок бумаги.

— Что говорят ваши расчеты?

— Они приблизительны. Нанос песка должен составить за шестьсот лет... Это горы песка! Нефтепровод лежит значительно мельче. Но мы можем идти и от обратного. Мог быть нанос песка, а могло быть и смытие песка. Тогда бы подземный ход открылся и следы его исчезли бы еще в семнадцатом столетии...

— А каменная кладка?

— Она меня и сбивает, эта каменная кладка! Нужны вскрышные работы...

Я встал. Чарустин проводил меня до двери. Я медленно спускался с лестницы.

Портрет Гертруды? Что должно означать это? Он же много ее старше. Лет на двадцать с лишним.

Портрет, конечно, дареный. Но это еще не обязывало поставить его на виду, на столе. Не для меня же поставил он его? Для тех, кто часто ходит в дом, для его приятелей это предмет интереса и прямых вопросов. Интересно, что он отвечает на такие вопросы? Любовь, разъединенная границами? Портреты переводчиц и просто приятельниц на стол не ставят. Ну, а если принять версию, которая основывается на показаниях Фишера?

Гертруда — важнейшее звено в вербовке. Гертруда — и причина, и повод для вербовки. Чем же и в этом случае она для него столь близка и дорога, что он оставил ее портрет?

Однако, если состоялась вербовка, то никакой речи о чувствах быть уже не может. К тому же вступают в силу иные законы, а по этим законам привлекать внимание к Гертруде он не имеет права. Но!..

С Гертрудой связано важнейшее звено в вербовке. Их свидания зафиксированы и не только БНД и Фишером, но и его спутниками по поездке в ФРГ. Даже имели место разговоры о странной их близости, о внеслужебных контактах.

Фишер, или скорее те, кто с ним связан, могли дать профессиональный совет Чарустину: поставить портрет Гертруды на стол, афишировать связь с ней ссылкой на чувства. Любовь в общем-то имеет право на нарушение государственных границ. Они могли предполагать чей-то вопрос Чарустину о Гертруде. Фотография, да еще и с дарственной надписью — готовый ответ на этот вопрос.

Стало быть, появление портрета на столе могло быть тонко рассчитанным ходом. Могло быть...

А как же на самом деле?