Для того чтобы понять дальнейшее, придется вернуться в относительно далекое прошлое, к тем дням, когда приближался час крушения гитлеровского государства.
Историки много писали об этих днях, делая выкладки, основанные на документах о том, на что мог надеяться Гитлер, когда советские войска вошли в пределы Германии. Нам нет нужды повторяться. Надежды Гитлера оказались неосновательными ни в плане создания сверхмощного секретного оружия, ни в плане возможности заключить сепаратный мир с западными державами.
Но наряду с судьбой гитлеровского рейха существовали еще миллионы человеческих судеб. Если Гитлер, Геринг, Гиммлер, Кальтенбруннер, Риббентроп все же знали реальное положение вещей, то еще очень многие в Германии люди верили заверениям Геббельса, что пробьет час и все переменится к лучшему...
И вот все рухнуло!
На запад устремились толпы беженцев. Разношерстная, разнородная толпа. Бежали те, кто боялся расплаты за свои преступления в восточном походе, бежали и те, которые со страхом вздрагивали от одного слова «Советы», и те, кто просто в страхе не мог усидеть на месте.
Генерал Эрих фон Ламердинг был военным человеком. В число военных преступников, подлежащих суду, он не попадал. Нечего было опасаться и его вдове. Но она бежала, как бежали все люди ее круга. Бежала, захватив с собой только то, что можно было унести в руках. Вклады в банках погибли, погибло все, что составляло ее состояние.
Для вдовы генерала нищенство было непереносимо. В гигантской воронке, в которой затонул гитлеровский корабль, она нашла бы свой конец и никогда не выплыла бы на поверхность. Кому нужна память о подвигах ее покойного супруга, когда и живым было неуютно в послевоенном мире. Она погибла бы, если бы вдруг не понадобилась...
Те, кто понимал, что происходит на разбросанных по всей Европе фронтах, те, кто понимал, что означают реляции об оставлении позиций ради сокращения линии фронта, начали готовиться к новому реваншу.
Генеральскую вдову присмотрел один из тех, кто имел все основания опасаться судебного преследования... Надо было сменить имя, надо было для этого имени подобрать подходящую легенду.
Имя генерала Ламердинга присвоил себе по соглашению с его вдовой один видный деятель вновь создаваемой нацистской партии. Он устроил вдову в Гамбурге.
Его разыскивало военное командование союзников, так как он был занесен в список лиц, подлежащих суду Международного трибунала. Любовь сорокалетней, да еще к тому же и облагодетельствованной женщины была более надежной гарантией, чем прежние партийные связи. Каждый устраивался в соответствии со своими возможностями. Естественно, что из семейных альбомов и семейных воспоминаний семьи фон Ламердинг исчезли все реликвии, как-то связанные с генералом, а также и подлинные его изображения.
Камуфляж, конечно, поверхностный, он не выдержал бы даже и беглой проверки. Он носил более формальный характер, но все же на этом этапе был спасительным.
Гертруда, потрясенная показаниями Фишера, взорвалась. Нет нужды приводить те слова, которыми она окрестила Фишера. Она сказала главное: Фишер — лжец.
Признание следовало за признанием.
О, теперь она начинает кое-что понимать! Обман, который был совершен ее матерью, может быть, и простительный обман. Он, этот человек, который скрывался много лет в их доме, все же был ее отцом! Он не был Ламердингом, но был ее отцом! Они его скрывали — ее мать, ее брат и она привыкла его скрывать. Потом он исчез. Он скрывался в другом месте.
Где? Она не знала. Ее воспитывали в убеждении, что ее отец генерал, что он прославленный герой, что ему нельзя объявиться, что везде и всюду надо говорить, что он погиб в Берлине, что настанет час и его военный опыт вновь понадобится нации...
Дома боготворили этого человека. Наверное, это пошло от матери. И все робели перед ним.
В особняке была комната, куда был закрыт доступ для посторонних. Этой комнаты как бы не существовало. В ней не было окон, она размещалась между стенами. Архитектор, строя дом, как бы скрадывал ее площадь, укрывая ее за архитектурными поворотами и лестничными переходами. Эта комната сообщалась с угловой спальней. Войти в нее можно было, только зная механизм, приводящий в действие окованные броней двери.
Гертруда допускалась в эту святыню. Там скрывался ее отец. Настоящий ее отец...
Скорее это было похоже на домашнюю церковь без алтаря и религиозных атрибутов. Ламердинги были атеистами.
В нише, обычно занавешенной тяжелыми портьерными драпировками, висел в дубовой раме большой портрет Гитлера. Под портретом стояли в скрещении два боевых знамени с черной свастикой. Древнегерманской вязью над портретом было выведено «Каждому свое...».
Под портретом, на тяжелом дубовом столе, как музейные экспонаты, было разложено боевое оружие, форма фолькштурмиста, которую носил Пауль в последние дни перед падением Берлина, и форма самого Ламердинга. И после того, как отец исчез, все в этой комнате оставалось по-прежнему.
Иногда эта комната оживала. В ней собирались какие-то люди, для них открывались потайные двери. Эти люди были сдержанны и молчаливы. Входя в комнату, они выбрасывали руку вперед и вверх и полушепотом, как заклинание, произносили: «Хайль Гитлер!»
Гертруде было шестнадцать лет, когда ее пригласил в эту комнату брат. Отца в это время уже не было.
Собрались несколько человек, и она произнесла перед ними клятву служить до конца своих дней великой германской нации. Клятва кончалась тем же заклинанием: «Хайль Гитлер!» Да, она читала «Майн Кампф». Эта книга многие годы была у нее настольной книгой.
Гертруда вызывала у меня уже не только профессиональное любопытство. Ее откровенность в чем-то даже подкупала, и я имел случай поговорить начистоту с представительницей того поколения, на которое ныне рассчитывают неофашисты. Нельзя же считать, что неофашизм собирается опираться только на бывших эсэсовцев, время постепенно сводит их со сцены...
Я спросил Гертруду:
— Настольная книга — это почти библия для верующих! Вы безоговорочно приняли все, что проповедовал Гитлер?
— Не знаю! Я не задумывалась над этим. Мне нравилась определенность поставленной цели. Что вы можете найти сегодня у нас на Западе равное по силе этому учению? Только не обращайтесь к учениям социалистического характера! Вы обратитесь к нашим философским учениям! Либерализм приемлем для Англии. В Англии все определилось и замерло на века без надежды на какие-либо изменения. Америка бурлит, она — огнедышащий вулкан. Там сражаются противоборствующие стихии. Они еще на подъеме, но у них уже пробиваются ростки сомнений... Что делать нам, немцам? Наше государство разобщено, мы разбросаны, что можно положить в основу для надежды? Вы нам противопоставляете порядки в Восточной Германии...
— Почему же мы? — перебил я ее. — В ГДР хозяином положения выступает народ. Он устанавливает и порядки...
— Не будем об этом спорить! — воскликнула Гертруда. Ее несло к какой-то пока что известной только ей цели, она торопилась высказаться.
— Неужели вы не понимаете, что социализм неприемлем для очень многих? Что может принести социализм моему брату? Вы об этом подумали?
— Почему же? Социализм действительно ничего не может принести вашему классу, но он принесет многое рабочему человеку.
— А мой класс все без сопротивления уступит? Мой брат в пятнадцать лет держал в руках оружие, он — солдат. Он будет сражаться до последнего. А для того чтобы сражаться, нужны знамена. Гитлер оставил ему знамена! — Гертруда вдруг улыбнулась. — Не так все просто, господин следователь! Я уронила эти знамена, я не устояла!
— Почему вы уронили знамена, почему вы разочаровались? Кто выбил у вас из рук эти знамена?
— Инженер Чарустин!