Из показаний Гертруды Ламердинг:

— «...Мне было семнадцать лет, когда мне были оказаны честь и доверие, и я была принята в НДП. Вступая в новую партию возрождения Германии, я дала твердое слово не отказываться ни от каких партийных поручений ради общей великой цели.

Я распространяла партийную литературу в среде своих знакомых, собирала средства на партию опять же в среде своих знакомых. Когда я начала работать переводчицей, меня просили сообщать характеристики на некоторых иностранцев, приезжающих в ФРГ. Особый интерес вызывали приезжающие из социалистических стран: из Советского Союза, из Чехословакии, из Польши и Болгарии.

Так меня устроили переводчицей к инженеру Чарустину. Меня наставляли:

— Мы очень мало знаем об этом человеке. Знаем, что он коммунист, что не женат, что является крупным техническим специалистом. В наших условиях его ранг может быть приравнен к званию доктора.

Мне намекнули, что я не должна стесняться в средствах, чтобы завоевать доверие господина Чарустина.

Инженер Чарустин оказался очень общительным, обворожительным человеком. Меня связали с Эккелем, объявив, что на него тоже возлагаются кое-какие задачи, связанные с пребыванием в нашей стране советского инженера.

Инженер Чарустин интересовался музеями, книгами, нашей немецкой стариной и историей. В технике я ему не могла быть консультантом, в технике мои возможности не простирались далее перевода с немецкого на английский и с английского на немецкий. Должна отметить, что английский язык он знал хорошо.

Я видела, что параллельно со мной кто-то тоже работает над инженером Чарустиным. Так, на заводе, куда он прибыл, его встретил глава фирмы. Ему делали очень ценные подарки. Я могу их перечислить, ибо Эккель попросил меня проследить, как распорядится своими подарками господин Чарустин. Ему были подарены магнитофон, транзисторный радиоприемник и ряд мелочей.

Наутро, после посещения завода, я пришла к нему. Все подарки стояли на столе.

Он их сложил и упаковал при мне в чемоданы, и мы по дороге на фирму заехали в советское торговое представительство. Он мне пояснил, что все подарки он передает в торговое представительство...

Когда я рассказала об этом Эккелю, он был очень раздосадован. Он сказал:

— Маньяк! Он же никогда не сможет приобрести что-нибудь подобное! Не может быть, чтобы его не взволновали эти вещи. Надо помочь ему их купить...

Через некоторое время от фирмы последовало предложение инженеру Чарустину оказать помощь в технической консультации. Такого рода консультации хорошо оплачиваются. Я не очень уверена, что консультация была необходима. Тема консультации скорее всего была придумана. Чарустин провел консультацию. Руководитель фирмы выписал ему чек на двести долларов. Чарустин взял чек и, как мне стало известно, передал эти деньги опять же в советское представительство.

Тогда Эккель попросил меня завести с Чарустиным разговоры на идеологические темы. Посоветовал начать с мелочей. Хотя бы с тех подарков, от которых он отказался... Был продуман Эккелем и его шефом и план разговора.

Я к тому времени начинала уже немного понимать инженера Чарустина. Мне их план показался наивным, но я подчинилась.

Я прямо спросила, почему он отдал свои подарки и гонорар в торговое представительство? Я попыталась уверить его, что фирма совершенно бескорыстно сделала подарки, что это принято при совершении сделок на Западе.

Мне помнится, что Чарустин объяснил все это таким образом: на Западе при заключении сделок принят обмен сувенирами, да еще за счет фирм. Возможно, что это даже и узаконено. У нас, говорил Чарустин, тоже есть обычай делать подарки-сувениры при деловых взаимоотношениях. Дорогие подарки могут мешать делу, а дело у нас общее и народное. Он объяснил мне, что есть обычаи на Западе, т. е. в капиталистическом мире, которые никак не противоречат обычаям, сложившимся в социалистическом обществе, но есть обычаи капиталистического общества, которые никак не приложимы к обычаям социалистического общества. Он не навязывает своих обычаев, но отступаться от них не считает возможным.

Я доказывала Чарустину, что иные русские ведут здесь себя несколько иначе — подарки принимают, деньги за консультации берут.

— Вы что же, — спросила я Чарустина, — считаете, что коммунисты не вправе пользоваться технически совершенными вещами? Разве коммунист не может пользоваться лучшим в мире магнитофоном?

И тут началось. Со мной о коммунизме, как Чарустин, никто не говорил. В последние годы очень часты дискуссии о коммунизме. Перечеркнуть это движение, отмахнуться от него теперь невозможно и даже немодно. Все это очень сложно, я не готова писать об этом исчерпывающий трактат. Но хотела бы заметить, что старые идеалы нашего мира несколько потускнели. Что такое богатый предприниматель, как я это вижу сегодня? Я склонна смотреть на этих людей, как на фанатиков. Эта беспрерывная гонка, этот беспрерывный бег, эта беспрерывная борьба без ясно очерченных целей. О, для людей моего поколения совершенно очевидно сегодня, что идеалы сверхмиллионеров рухнули, что это уже в прошлом, что они доживают свой век, их теснят, но смены им нет. И люди, занимающиеся бизнесом, измельчали, и в обществе получили преимущество идеи социалистического оттенка. Деньги — огромная власть, но эта власть теряет уважение и блеск своей славы, она уже не прельщает. Можно когда-то и остановиться, достаточно просто быть богатым человеком, а это не требует ни таких усилий, ни такой борьбы, каких стоит корона миллионера. Как только рухнули эти главные идеалы, так и начался в наших рядах разброд.

Но как только у нас начинается разговор о потускневших идеалах, как тут же выплывает слово «коммунизм». Это естественно: отталкиваясь от одного берега, мы смотрим, а что на берегу противоположном. Но он, этот противоположный берег, для меня в тумане.

Дискуссия на тему, что такое коммунизм, была для меня не новостью. И я пустила в ход самый сильный аргумент, которым снимали в моем кружке возможность установления коммунизма в человеческом обществе.

«Хорошо, — сказала я Чарустину. — Хорошо! Принимаем, что на всей земле в один прекрасный день устанавливается коммунизм. Заснули мы при одном порядке вещей, проснулись — а везде коммунизм. Мы все должны будем работать так, как работали. Я буду переводить книги, моя сверстница будет мыть посуду в ресторане, вы, инженер, будете изобретать машины, а рабочий будет свинчивать лишь трубы. Но мы все получаем одинаково. И даже неодинаково. Мы получаем каждый по своему желанию, все, что пожелаем. Согласна. Такого разряда магнитофоны, который вам был подарен, можно изготовить для всех. А я хочу надеть на плечи мех из голубой норки. Вы полагаете, что этого меха хватит на всех? Или вот вы, господин Чарустин, полюбили женщину и захотели ее украсить так, чтобы выглядела она красивее всех других или хотя бы ее наряд отличался от нарядов всех других женщин. Вы полагаете, что если каждый пожелает это сделать, то найдется для этого возможность? Или, может быть, мне захочется носить бриллианты с голубиное яйцо? Как быть с этим: «я хочу!»?

Признаться, я была уверена, что против этого нет у коммунистов аргументов. Ни в одну ночь, ни в один день коммунизм не может родиться, — сказал Чарустин. — Коммунистом можно стать, только овладев всем богатством человеческой культуры, когда не дурной вкус и не дурное воспитание будут руководить желаниями человека, а точное сознание целесообразности всякого желания и его согласованности с интересами общества. Тонкость вкуса, эстетическое восприятие мира не сводятся к норковому меху. Главная потребность человека — это поиск разума, здесь ограничений быть не может. Не отказ в силу правил от излишеств, а просто уровень культуры, когда излишества расцениваются как дурной вкус, осуждаются сознанием, отрицаются жизненной потребностью...

Для меня в этом положении было что-то новое.

Я должна была все это пережить и обдумать.

Игра с Чарустиным начинала меня увлекать и с другой стороны. Я нисколько не обманывалась относительно целей, которые на него имел Эккель и наши шефы из БНД. Устоит ли этот коммунист? Там ведь речь пойдет не о мелких подарках, там пойдет речь о настоящем подкупе, и если человек не верит в то, что проповедует, если у него есть малейшие сомнения, то он не устоит перед солидным счетом в швейцарском банке. Этот прием извечно проверен, и проверен на многих!

Признаюсь, началось все со спортивного интереса. Когда была для меня перейдена та черта, за которой начинается чувство, я и не знаю. Говорят, что любовь может начинаться и с удивления. Я удивлялась Чарустину, он был для меня неиссякаемо интересен. Может быть, его обходительность, обворожительность, сдержанные и чуть холодноватые глаза разжигали мое самолюбие. Все может быть... Я полюбила его, а когда в этом призналась, то ужаснулась той роли, которую была призвана играть подле него. Начались мои метания. Признаться, он мне не дал никаких оснований надеяться на взаимность.

Нас разделяла пропасть, бездна, и мы ни по одному пункту не могли найти согласия...

Кому-то надо было уступать, отступаться от убеждений или от иллюзий убеждений.

Я не могу сказать, что мне это давалось без труда. Но все это до той поры, пока наши споры носили абстрактный характер, о событиях и вещах далеких, участниками которых ни он и ни я не были и не могли быть!

Эккель обычно был со мной вежлив и предупредителен. А тут вдруг заявил:

— Вы что же, — спросил он меня. — Вы считаете, что обладаете возможностью обратить советского инженера в свою веру? Бросьте! Занятие безнадежное... Вы уложите его с собой в постель, остальное мы сами доделаем!

Это уже был не намек, это было оскорбление. И ради чего? Я упоминала, что идеалы мои к этому времени потускнели.

Я почти перестала встречаться с Чарустиным. А когда он собрался уезжать, я написала на фотокарточке: «Василию Чарустину, человеку, который раскрыл мне глаза на новый мир и на человеческие чувства, любимому и дорогому человеку».

Эта фотография хранилась у него в номере.

Несколькими днями позже Эккель нанес визит Чарустину.

После этого последовали объяснения с людьми, которым подчинялся Эккель и которые считали и меня своей вещью.

Я слышала магнитофонную запись этой беседы. Она была предъявлена нам с Эккелем, как доказательство нашей беспомощности.

Я воспроизведу по памяти эту запись:

«Эккель: — Господин Чарустин? Я не ошибся номером?

Чарустин: — Нет, не ошиблись. Инженер Чарустин... Чем обязан?

Эккель: — Я бегло говорю по-английски, но у меня скверное произношение. Мы можем с вами объясняться без переводчика?

Чарустин: — Давайте попытаемся... Если, конечно, разговор имеет какую-то срочность.

Эккель: — Разговор, скорее, не требует свидетелей!

Чарустин: — Ах, вот как!

Эккель: — Разрешите сесть, я надолго.

Чарустин: — Я слушаю вас!

Эккель: — По-деловому и прямо? Разрешите представиться! Офицер федеральной разведки. Вы попали в поле нашего зрения. Мы к вам проявили интерес. Вы, наверное, это могли ощущать?

Чарустин: — Возможно...

Эккель: — Вы получали дорогие подарки...

Чарустин: — Получал... Я не мог ответить тем же, поэтому подарки сданы мной в мое представительство.

Эккель: — Это нам известно... Нам также известно, что за техническую консультацию фирме вам были выплачены двести долларов. Техническая консультация не требовалась фирме, это мы попросили передать в ваши руки деньги. Нам известно, что вы их тоже передали в представительство.

Чарустин: — Не сомневаюсь! И, наверное, даже и мои беседы по телефону в этом номере у вас записаны.

Эккель: — Даже более того! Нам известна и надпись на фотографии, которая сделана Гертрудой Ламердинг.

Чарустин: — Я не склонен скрывать от кого бы то ни было эту надпись.

Эккель: — Вы не раз сидели с Гертрудой за этим столом. На столе стояли вина...

Чарустин: — Случалось...

Эккель: — Вы инженер, вы знакомы с возможностями фотомонтажа?

Чарустин: — Возможности фотомонтажа велики... Есть виртуозы, мастерство которых безгранично.

Эккель: — Ознакомьтесь с этими попытками...

Чарустин: — Какая гадость!

Эккель: — Но никто, слышите, никто не сможет доказать, что это фотомонтаж, если мы завтра опубликуем эти фотографии в какой-нибудь газетенке. И ваша карьера, господин Чарустин, закончится на этом. Вам нельзя будет вернуться на родину, вам невозможно будет найти убежище и у нас... Вы будете посмешищем всего мира!

Чарустин: — Публикуйте! Кто будет посмешищем, покажет время.

Эккель: — Зачем же! Мы не жестокие люди и бессмысленных действий не одобряем. Мы можем предложить вам значительные деньги, вы станете богатым человеком. В следующий свой выезд за рубеж вы сможете остаться. Мы это облегчим...

Чарустин: — У меня истекло время, разговор беспредметен, и я прошу оставить мой номер!

Эккель: — Нам придется опубликовать завтра эти фотографии.

Чарустин: — Публикуйте!

Еще до вызова к офицеру разведки, тут же после свидания с Чарустиным, меня навестил Эккель и показал свой фотомонтаж. Кое-что им удалось сделать... Наука нехитрая. Он потребовал, чтобы я засвидетельствовала своей подписью подлинность снимков. Я отказалась и выставила его за дверь. Без моей подписи на публикацию снимков они не могли решиться. Я пригрозила Эккелю скандалом.

Карьера Эккеля закатилась после разговора с руководителями разведки, закончилась и моя карьера.

Меня это мало трогало, для Эккеля это могло окончиться катастрофой. И окончилось. Пришлось ему выехать опять по мелким заданиям сюда, к вам, и...

Естественно, что после этого я не решилась встретиться с Чарустиным. Я написала ему письмо, где все объяснила, хотя это могло грозить мне смертью.

Я просила его также подумать о возможности перебраться мне в его страну, если это не расходится резко с его желанием и его убеждениями».