Я попросил наших друзей попытаться узнать все, что было возможно, о Гертруде Ламердинг. На это нужно было время.

У меня были свободные вечера. Я оставался один на один со своими мыслями и в который уже раз возвращался к тем колебаниям, с которыми выезжал на встречу с Фишером.

Материал для очной ставки с Фишером был готов. Он действительно сказал все, что знал. Но это было всего лишь одно показание. Всего лишь одно... Показание твердое, теперь уже с подробностями, но оно оставляло за бортом главное. Что же последовало после вербовки, какие получил задания Чарустин, как он их выполнял? Здесь перед нами зияла пустота. А это есть главное — его практическая деятельность, его практическая работа на иностранную разведку.

Что же могло нам дать ожидание?

Ровным счетом ничего! После катастрофы на нефтепроводе, если Чарустин и работал на них, всякая работа должна была прекратиться и надолго.

Но вот пришло первое сообщение. Из Гамбурга. Семье Ламердингов принадлежит в Гамбурге особняк. Вдова генерала живет на пенсию. Гертруда — ее дочь, брат Гертруды — коммерсант. Разъезжает по всему миру как представитель фирмы.

Пауль Ламердинг совершает свои вояжи и в Советский Союз. Во всяком случае транзитным пассажиром часто бывает на советских аэродромах во время своих полетов в страны Востока.

Поиски в архивах... Генерал фон Ламердинг, из прусских юнкеров, военная косточка. Погиб на Восточном фронте в Сталинграде в 1942 году.

По показаниям Фишера, Гертруде Ламердинг было не более двадцати пяти лет. Даты смерти генерала и рождения Гертруды не сходились... Генерал Ламердинг не мог быть отцом Гертруды...

Брат коммерсант. Много разъезжает. Он тоже не мог нас не заинтересовать. Если у его сестры имя и фамилия не настоящие, то и у него то же! Он много старше сестры. В сорок втором году, когда Эрих Ламердинг сложил голову в Сталинграде, ему было уже 12 лет. В сорок пятом он подходил по возрасту для фольксштурма. Он вырос в семье, где Восточный поход рассматривался как нечто само собой разумеющееся в развитии германской политики. Если молодчики типа Фишера втянули в свои сети его сестру, то его они никак не могли обойти вниманием. Он мог многое нам рассказать о своей сестре, а может быть о себе.

Пришлось опять беспокоить Фишера.

Пауль Ламердинг ему известен, показывал Фишер. Да, он, Фишер, нисколько не сомневается, что Пауль Ламердинг связан со службами БНД. Ему это, наконец, доподлинно известно, но сам он, Фишер, с ним дела не имел.

Живут в Гамбурге — это правильно. Он не хотел об этом показывать. Не все же он обязан говорить на следствии — это же не имеет прямого отношения к делу и его об этом не спрашивали, и спрашивали бы, зачем ему об этом говорить?

Терпение и ожидание были вознаграждены...

Мои коллеги из органов безопасности Германской Демократической Республики сообщили, что поступил запрос на разрешение посетить Германскую Демократическую Республику от Гертруды Ламердинг. Разрешение на туристскую поездку было дано незамедлительно.

Показания Фишера давали право нашим коллегам задержать ее для допроса. Я попросил разрешения присутствовать на допросе.

Да, портрет, который мне довелось видеть, не польстил ей. Она была красива броской, заметной красотой. Высокого роста, блондинка, волосы цвета спелой пшеницы.

Белокурая немка с заметной аристократической выправкой. Голубые, скорее даже синие, бездонные глаза.

Она вошла спокойно, с достоинством поклонилась и села, выжидающе оглядев нас. Ни следов волнения, ни недоумения, уверенность в себе редчайшая. В манере держаться, в ее поклоне было что-то от того, что мне довелось видеть, когда я жил возле немецкого барона в годы моей «нелегалки» в этой стране.

— Гертруда Ламердинг? — спросил следователь.

— Частицу фон вы опустили из демократических побуждений? — спросила она в ответ.

Это мне понравилось. Противник шел на «вы».

— Может быть, от неуверенности, что эта частица должна быть поставлена.

— Гертруда фон Ламердинг! — ответила она вызывающе.

— Гражданка Федеративной Республики Германии?

— Совершенно верно...

— Национальность?

— Немка!

— Год рождения?

— Тысяча девятьсот сорок пятый!

— Место рождения?

— В записях значится Гамбург...

— Профессия?

— Переводчица...

— Вы служите в каком-нибудь учреждении?

— Нет. Я работаю по договорам. Иногда перевожу книги...

— Ваш отец Эрих фон Ламердинг?

— Эрих фон Ламердинг...

— Бывший генерал рейхсвера, командир дивизии на Восточном фронте?

— Да, он был генералом.

— Вам известно что-нибудь о его судьбе?

— Этим вопросом я обязана приглашению к вам на допрос?

Следователь помедлил с ответом. Ответил уклончиво:

— Отчасти...

— Мой отец погиб в сорок пятом году в Берлине, защищая город от штурма советских войск.

— Вам известна дата его смерти?

— Да. Двадцать восьмого апреля тысяча девятьсот сорок пятого года. Он застрелился в час, когда дальнейшая борьба сделалась бессмысленной!

— Откуда вам это известно?

— Мне об этом рассказывала моя мать.

Разговор приобретал неожиданный оборот. Никаких побудительных причин у Гертруды говорить неправду не было. Ответы ее были лаконичны, и фальши в них нисколько не ощущалось.

Следователь приостановил вопросы об ее отце. Мы входили в соприкосновение с какой-то семейной тайной, надо было продумать, касаться ли ее?

Я решил переключить внимание на другой предмет.

— Скажите, госпожа Ламердинг, — начал я. — Вам знаком советский инженер Чарустин?

Еще раз я должен отдать должное этой женщине. Она умела владеть собой, умела оставаться холодной и надменно вежливой в самые острые минуты.

Она взглянула на меня и тут же отвела глаза.

— Теперь я понимаю... Вас не может интересовать судьба моего отца. Он умер двадцать с лишним лет тому назад. Вас интересует Чарустин. Но я хотела бы знать, по какому праву вы мне задаете эти вопросы?

Следователь представил меня.

— Советский следователь! — повторила она слова моего коллеги. — Теперь мне понятно, почему меня задержали. Я сопровождала его как переводчица у себя в стране, встречалась с ним...

— Скажите, известен ли вам немецкий гражданин Фишер?

— Фишер? — медленно произнесла Гертруда. — Фишер? Вообще может быть найдется в числе моих знакомых человек с такой фамилией. Но я не улавливаю связи между первым вопросом и вторым.

— Фишер... Может быть вам известен человек под именем и фамилией Эрвин Эккель?

— О! — воскликнула Гертруда. — Эрвин Эккель мне известен. Правда, в число своих знакомых я не хотела бы его заносить.

— Эрвин Эккель и Фишер — это одно лицо!

— О Фишере мне ничего не известно. Эрвин Эккель... Это непорядочный человек.

Я как бы между прочим заметил:

— Инженер Чарустин хранит ваш портрет у себя на столе.

— Мой портрет? — переспросила она несколько удивленно.

— Да, да, ваш портрет.

— Это мой подарок! Я не рассчитывала на такое внимание.

— Почему же?

— Это очень личное... Я не думаю, что я должна здесь объяснять эти вещи... Вы меня спрашивали об Эккеле! Это вопрос по существу...

Нет, нет, пока до сей минуты я не мог подметить никакой игры. Удивление ее было искренним. В ее голосе слышались смягченные нотки, когда она упоминала Чарустина, искренней у нее была и какая-то озабоченность.

Все это крайне не подходило к той роли, которую ей отводил в своих показаниях Фишер-Эккель.

Передо мной стоял выбор. Или кое-что рассказать ей о неприятностях Чарустина, или на некоторое время вернуться к вопросу об ее отце, чтобы несколько прояснилась ее личность. Потянуть с острым вопросом никогда не мешает, отложить его, подготовиться к нему. И я резко перевел разговор.

— Госпожа Ламердинг! У меня еще есть один недоуменный вопрос. Он прямо касается вас лично. Заранее приношу извинения за вторжение в ваши семейные дела. Вы сказали, что ваш отец Эрих фон Ламердинг застрелился в тысяча девятьсот сорок пятом году... Я хочу только уточнить. Ваш отец, генерал фон Ламердинг, насколько мне известно, погиб в бою. Он погиб в январе сорок второго года в Сталинграде.

На этот раз мое сообщение произвело впечатление. Гертруда выпрямилась и как бы внутренне отшатнулась от меня. Она даже подняла к лицу руку, как бы отстраняя это известие.

— Этого не может быть! — вырвалось у нее. — Я родилась в сорок пятом году! О смерти отца рассказывал мне и мой брат!

Я попросил своего коллегу предъявить Гертруде ту часть показаний Фишера, где говорилось о Гертруде. Ей были предъявлены несколько строчек из протокола допроса:

«Фишер: — О, эти вещи сразу не делаются! Прежде всего я изучил досье на господина Чарустина. В досье указывалось, что он коммунист, инженер, ответственный советский работник и неженатый человек. Мы решили подыскать ему женщину. Господин Чарустин не знал немецкого языка и хорошо знал английский. Это облегчало задачу. С русским языком у нас всегда трудности. Мы нашли Гертруду Ламердинг, девушку из благопристойной семьи...

Следователь: ...которая согласилась на столь нечистоплотную работу?

Фишер: — Раньше из гитлерюгенда на такую работу шли из преданности фюреру и Великой Германии. Теперь это стоит денег.

Следователь: — Из какой она семьи?

Фишер: — Ламердинг... Боюсь, что я здесь запутаюсь... Она не может быть дочерью фон Ламердинга».

На этом мы пока сделали остановку.

Гертруда подняла на меня глаза. Выдержка начинала ей изменять. Голубые глаза обычно почти ничего не выражают, даже в минуты волнения, но у нее были синие глаза, в них что-то могло отразиться. И отразилось. Погас в них холодок.

— Я не понимаю его утверждения, где он говорит, что Ламердинг не мое имя... У вас есть фотография генерала Ламердинга, погибшего в Сталинграде?

— Есть! — коротко ответил я и попросил коллегу предъявить фотографию.

На стол легла фотография Ламердинга из его дела по рейхсверу. Она взглянула на фотографию и пожала плечами.

— Это не он! Этот человек ничего общего не имеет с моим отцом.

— Стало быть, Фишер прав, — заметил я. — Вы носите чужое имя...

Гертруда покачала головой.

— В том, что говорил Фишер, нет ни слова правды. Деньги. Никаких он мне денег не платил и не собирался платить! У нас вообще о деньгах разговора не было.

— Вы знали, что Фишер связан с разведкой?

— Знала!

— Вы получали от него задания по линии разведки в отношении Чарустина?

— Получала...

— Он руководил вами?

— Да, руководил.

Признания получены ценные, надо дать минуту, чтобы они отстоялись.

Мой коллега спросил:

— Как же быть с вашим именем? Кто же ваш отец?

— Эту фотографию я вижу впервые. Я ничего не понимаю... Отец... Значит у нас с моим братом разные отцы?..

— У вас есть фотографии вашего отца?

— С собой нет! Я должна спросить обо всем этом мою мать... Причем здесь мой отец? Вас интересует Эккель...