Был обычный осенний день — уже не тепло, но еще и не холодно. Небо было покрыто плотной пеленой свинцовых туч, низко нависших над городом. Слегка моросил мелкий противный дождь.

Сеанс закончился, и из дверей кинотеатра «Аврора» на улицу валом повалил народ. Высокий, представительный мужчина в коричневом кожаном пальто-реглане и пушистой пыжиковой шапке уверенно прокладывал себе путь в толпе, отстраняя одних легким движением руки, плавно обходя других.

Вот он быстро и ловко обошел вставшую прямо на его пути солидную женщину и... столкнулся лицом к лицу с пожилым человеком в рабочей телогрейке.

Они взглянули друг другу в лицо и замерли, побледнев.

— Ты? Откуда?

— Разве ты здесь? — Эти вопросы вырвались у них одновременно. В следующий миг человек в кожаном пальто, быстро оглянувшись вокруг, взял другого под руку и, свернув за угол, настойчиво, хотя и осторожно, повел его подальше от кинотеатра.

Человек в телогрейке не сопротивлялся. Два квартала они прошли молча.

— Ну, вот что, Иван, — первым заговорил человек в кожаном пальто. — Давай так уговоримся. Ни ты меня не видел, ни я тебя. Ясно? Смотри у меня, а то плохо будет. Если проболтаешься — сам пожалеешь, будешь молчать — все будет хорошо. На́ тебе! — Он быстрым движением сунул Ивану в карман телогрейки несколько сторублевых бумажек.

Они остановились. Улица была пустынна. Человек в телогрейке был явно растерян — он беспомощно шевелил побледневшими губами, пытаясь что-то сказать.

Человек в кожаном пальто пристально смотрел на него, чуть прищурив глаза.

— Откуда... ты взялся? — с трудом спросил наконец человек в телогрейке.

— Это не твое дело. Твое дело — молчать. Иначе запутаю тебя в такую историю, что света не взвидишь.

Человек в кожаном пальто взглянул на часы.

— Ну, я пошел. Помни же! — Он круто повернулся и, не попрощавшись, исчез за углом.

Только тогда его собеседник оглянулся. Он бросился за ним, добежал до угла и... увидел пустую улицу. Человек в кожане словно провалился сквозь землю.

— Ах, гад, ах, подлец! — Человек в телогрейке выхватил деньги из кармана и с наслаждением стал комкать их своими сильными, рабочими руками.

Смяв деньги, он бросил их под ноги, в грязь, и, не жалея начищенных сапог, топтал бумажный комок до тех пор, пока его совсем не стало видно.

После этого он медленно пошел по направлению к реке. Он ничего не видел, ничего не замечал. Любой встречный понял бы, что этот человек поглощен решением какого-то сложного и тяжелого вопроса.

А человек в кожане, свернув за угол, зашел в первый же попавшийся подъезд и, привалившись обессиленно к стенке, большим платком стал вытирать мокрый лоб.

— Ах, какая глупость! Какой черт занес этого дурака сюда! — тихо шептал он. — Что делать? Будет ли он молчать? И сколько?

Чуть успокоившись, он вышел на улицу и пошел по направлению к вокзалу. Через пятнадцать минут он дошел до небольшой фанерной будки кустаря-сапожника. Зайдя туда, он сел у двери так, чтобы видна была вся улица, и, сняв ботинок с ноги и отдав его сапожнику, чуть слышно сказал:

— Я только что встретил человека, который меня хорошо знает. Мне нужно немедленно уехать отсюда.

Сапожник, не поднимая головы от ботинка, к которому он приколачивал набойку, тихо ответил:

— Нет. Это невозможно. Раз уж прислали — сидите и не рыпайтесь. Кого вас черт угораздил встретить? Расскажите подробнее!

— Партизана из нашего отряда. Он знает все. Я дал ему денег, пригрозил.

— Ну и что? Он взял?

— Взял. Молчать он будет, но сколько?

— Уберите его!

— Как?

— Как! Как! Вы что, грудной младенец? Конечно, не сами, найдите кого-нибудь, заплатите... Этому еще вас учить... Да побыстрее!

Это разговор состоялся недели за три до того дня, когда в кирпичном сарае был обнаружен труп Шмелева. И этого разговора никто не слышал. Но встреча двух людей — одного в телогрейке, другого — в кожаном пальто — не прошла незамеченной.