...Черное бархатное небо было усыпано мириадами светлячков-звезд. На востоке уже начинался новый день — там, где-то далеко-далеко, небо постепенно светлело, приобретало бледно-розовый оттенок.

Село спало. Дома смотрели на улицы темными пятнами окон. Только в одном из домов, стареньком, покосившемся, все еще горел свет.

Было тихо, лишь откуда-то издалека доносились еле слышные звуки гармошки.

Звонко стукнул откинутый крючок, и на крыльцо дома вышла женщина. Несмотря на теплую ночь, она была в полушубке. Тяжело вздохнув, женщина осторожно спустилась по ступенькам на землю и, по-старушечьи шаркая ногами, подошла к сараю. Открыв его, она вошла. Закудахтали потревоженные куры, замычала, узнав хозяйку, корова.

Побыв в сарае несколько минут, женщина отперла калитку, вышла на улицу и прислонилась спиной к воротам.

— Охо-хо-хо! — сладко зевнула она. — Что это Петровна-то не спит... Чудно! Рассвет уже, а у нее все еще огонь...

Женщина внимательно вглядывалась в освещенное окно. Но там ничего не было видно.

Не вытерпев, женщина перешла через дорогу и прильнула к стеклу, отыскивая щелку в занавесках.

Несколько минут она пристально всматривалась, затем резко отшатнулась и, закрыв лицо руками, побежала вдоль улицы.

— Караул! Помогите! Люди добрые! Петровну убили! — раздался на всю деревню ее громкий, пронзительный крик.

В ответ на него в нескольких местах сразу залаяли собаки, сначала одна, потом другая, и вот тишины как не бывало.

Уже почти во всех домах горел свет, наскоро одетые люди со всех сторон выбегали к истошно кричащей женщине.

— Что случилось? Чего ты кричишь? — спрашивали они ее встревоженными голосами. Но женщина в полушубке словно ничего не замечала и не слыхала. Не останавливаясь, не отвечая на вопросы односельчан, она бежала к новенькому трехоконному дому, где жил сельский милиционер сержант Новиков, и, добежав, изо всех сил забарабанила в окно.

Через несколько секунд наспех одетый Новиков, придерживая рукой кобуру пистолета, спрыгнул с крыльца.

— Что случилось? — взволнованно спросил он.

Сержант был еще очень молод. В этом селе он жил не более месяца, и за все время самым примечательным событием его службы была поимка с поличным шофера проезжей машины, пытавшегося подобрать оставленное кем-то возле колодца ведро. И вдруг...

— Что случилось? — повторил сержант свой вопрос.

Женщина в полушубке широко раскрытыми глазами неподвижно смотрела на милиционера и окруживших ее односельчан и, заикаясь от волнения, произносила только одно слово:

— Там, там, там... — И она указывала на дом, в окно которого только что смотрела.

Новиков, а за ним и все собравшиеся бросились к дому. Калитка оказалась незапертой. Сержант одним прыжком вскочил на крыльцо и толкнул дверь. Она свободно подалась. Сержант прислушался — из дома не доносилось ни звука. Расстегнув кобуру пистолета, он осторожно, на цыпочках, вошел в сени. За ним так же осторожно пошли остальные.

От оранжевого абажура, от лампадки, горящей в углу возле многочисленных икон, от пестрого лоскутного одеяла на кровати веяло спокойствием и уютом.

Посредине комнаты, возле стола, на ярко-красном половике, неподвижно лежала хозяйка дома, 60-летняя старуха Мария Петровна Мишина, или, как ее все звали, Петровна. Она лежала на боку, немного согнувшись, и на первый взгляд можно было подумать, что она просто спала. Но ее далеко откинутая рука, ее скрюченные пальцы, как бы пытавшиеся схватить кого-то, красноречивее всяких слов говорили о том, что она мертва.

Недалеко от нее, почти рядом, лежал молодой парень в новеньком сером коверкотовом костюме и в блестящих сапогах гармошкой. Он сладко и беззаботно спал, довольно громко похрапывая и даже посвистывая носом. В нем все сразу узнали тракториста Николая Гуськова. Он, очевидно, видел во сне что-то приятное и улыбался во весь рот, обнажая белоснежные ровные зубы. Плечо его пиджака было испачкано в чем-то белом...

— В комнату не заходить! Следы! — обратился Новиков к столпившимся в дверях и осторожно подошел к Мишиной. Он наклонился над ней, взглянул в лицо и сразу выпрямился. Бледность сержанта ясно говорила, что Мишина действительно мертва.

Осторожно обойдя труп, сержант наклонился над Гуськовым и сразу невольно сморщился — ему в лицо ударил резкий запах винного перегара.

Затем Новиков взял Гуськова за руку и сильно тряхнул, пытаясь разбудить.

Гуськов что-то промычал во сне и сделал попытку перевернуться на другой бок. Милиционер тряхнул руку сильнее.

— Чего? Кто тут? — Гуськов приоткрыл на секунду глаза и широко улыбнулся. Спьяну он никак не мог проснуться.

— Казнить его, злыдня! Порешил бабку и еще ломается! — раздались негодующие возгласы собравшихся.

Сержант обхватил Гуськова обеими руками под грудь и посадил. Тот открыл глаза, посмотрел вокруг себя невидящим и непонимающим взглядом и попытался снова лечь.

— Проснись же! Проснись! — сержант изо всех сил тряхнул его.

Гуськов открыл глаза, опять широко улыбнулся и начал петь, но, увидев милиционера и толпу в дверях, замолчал.

— Твоя работа? — мрачно спросил его Новиков, указывая на труп.

— Мертвая? — едва слышно, мгновенно протрезвев, спросил Гуськов.

— Как видишь...