В правой руке он держал длинную палку с обугленным концом и время от времени помешивал ею угли; другой рукой он опирался на левое колено.
Было двадцать второе июня, около девяти вечера.
Когда палка погружалась в огонь, в воздух роем взлетали искры; они оседали на покрытой толстым слоем копоти стене и несколько мгновений сверкали на ней, как звезды на темном небосводе.
Свет их ярко освещал тогда и его, Серафена, с неподвижно зажатой в руке палкой, и другого мужчину, совсем молодого; тот сидел напротив, так же опираясь руками на колени и наклонившись всем телом вперед.
— Ну что ж, понимаю... — произнес тот, что постарше, Серафен, — ты скучаешь.
Он взглянул на Антуана и улыбнулся в седую бородку:
— А ведь мы здесь не так давно...
Они поднялись в горы 15 июня вместе с другими жителями деревни Аир и двумя-тремя семьями из соседней деревушки, которая называлась Премье. И правда, дней прошло немного.
Серафен подбросил в огонь несколько сосновых веток и принялся опять помешивать угли; ветки вспыхнули, и яркое пламя осветило обоих мужчин, сидящих лицом друг к другу по обе стороны очага: один — пожилой, сухощавый, довольно высокий, с маленькими, светлыми, глубоко посаженными глазами на безбровом лице, в поношенной фетровой шляпе на голове; другой гораздо моложе, лет двадцати — двадцати пяти, с черными усиками и коротко подстриженными черными волосами, в белой рубашке и коричневой куртке.
— Ну-ну-ну... — продолжал Серафен, — можно подумать, что тебя увели от нее на край света... Можно подумать, что тебя разлучили с ней навсегда...
Он покачал головой и умолк.
Дело в том, что Антуан женился всего два месяца назад, и, надо сказать, с женитьбой было связано немало трудностей. Оставшись круглым сиротой, Антуан с тринадцати лет был взят работником в одну из деревенских семей. А девушка, которую он любил, была из довольно зажиточной семьи. Долгое время ее мать и слышать не хотела о зяте, который придет в семью с пустыми руками. Долго старая Филомена упрямо качала головой и твердила: «Нет, нет и еще раз — нет!» Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы не Серафен; он был братом Филомены, и так как он не был женат, а сестра давно овдовела, то всеми делами сестры управлял он. В вопросе о замужестве племянницы Серафен стал на сторону молодых и в конце концов одержал верх.
Свадьба состоялась в апреле; а теперь Серафен и Антуан, как у них говорили, поднялись в горы.
У жителей Аира заведено к пятнадцатому июня подниматься со своими стадами на горные пастбища, в число которых входит Дерборанс, где и находились в тот вечер они оба; Серафен взял с собой Антуана, чтобы приучить его к хозяйству, так как чувствовал, что сам уже стареет. Он сильно хромал, одна нога совсем не гнулась. Левая рука тоже отказывалась служить из-за ревматизма, что вызывало немало затруднений: ведь здесь, в горах, работа не может ждать: дважды в день нужно доить скотину и каждый день сбивать масло и делать сыр. Итак, Серафен взял с собой Антуана, надеясь, что вскоре тот сможет его заменить, но теперь он видел, что Антуан без особого рвения выполняет новые для него обязанности и тоскует вдали от жены.
— Ну что? — опять заговорил Серафен, — все скучаешь? Неужели я такой уж нудный собеседник?
О себе он не думал, он думал и беспокоился только об Антуане. К нему он и обращался уже в который раз в тот вечер двадцать второго июня около девяти часов вечера. Прожорливый огонь начал затухать, он подбросил в него новую порцию веток — и пламя вновь разгорелось.
— Ну что вы... Конечно, нет, — возразил Антуан и опять надолго замолчал. Умолк и Серафен. И тут они почувствовали, как вокруг них разрастается, заполняя все пространство, окутывая их, нечто противоестественное и невыносимое — тишина. Это была особая тишина, тишина безлюдных горных вершин, где человек появляется редко и остается недолго; и тогда, если ему случается и самому замолчать, сколько бы он ни прислушивался, он не слышит ничего, ровным счетом ничего. И ему начинает казаться, что нигде ничего нет; ни вокруг, ни вверху, ни внизу... Ничего — пустота, полнейшая пустота, полное отсутствие всякого бытия, как будто мир еще не сотворен или уже наступил конец света. И невыносимая тоска заполняет грудь, и ее мертвящая рука больно сжимает сердце.
К счастью, начинает потрескивать огонь, или падает капля воды, или ветер пробегает по крыше. И малейший шорох звучит невероятно громко. Треск ветки в огне подобен выстрелу, капля падает с оглушительным шумом, а шуршание ветра заполняет все вокруг. Всевозможные мелкие звуки разрастаются, повторяются, звучат всё громче — и человек оживает, воскрешенный ими.
— Послушай! — опять заговорил Серафен.
Снова трещит огонь.
— Ты ведь можешь в субботу спуститься... Побыть в деревне два-три дня, провести с ней воскресенье...
— А как же вы?
— А что я?.. Я привык быть один. Обо мне не беспокойся.
Он опять улыбнулся в бородку, почти совсем седую под еще черными усами. Было это двадцать второго июня, около девяти часов вечера, у очага в высокогорной хижине Филомены в Дерборансе.
Временами что-то поскрипывало на крыше. Серафен продолжал:
— Ты вернешься, когда захочешь; я и сам тут пока управлюсь. А ты, когда возвратишься, не будешь здесь один.
Он улыбнулся в белую бородку, не сводя с Антуана маленьких серых глаз.
— Или я уже не в счет?
— О! Что вы! Гм, — произнес Антуан.
Сверху опять донесся скрип; кровля была сооружена из толстых балок и больших плоских камней и имела лишь один скат, так как хижина была пристроена к выступу скалы, который служил ей внутренней стеной.
— Значит, договорились, в субботу... Осталось всего три дня...
Опять скрип наверху. Это каменные плиты, сильно расширившиеся за день под палящими лучами солнца, теперь сжимались от ночного холода и издавали порой звуки, похожие на чьи-то шаги по крыше. Казалось, будто кто-то осторожно ступает, потом выжидает, как опасливый вор, который, прежде чем двинуться дальше, хочет убедиться, что он не обнаружен. Поскрипывание сменялось тишиной, и пламя то ярко вспыхивало, освещая мужчин, то затухало, вновь погружая их во мрак.
Но вот Антуан поднял голову: он услышал какой-то новый шум. Теперь трещала не крыша, это был более глухой звук, доносившийся откуда-то издалека. Как будто вслед за сухим выстрелом следовал продолжительный раскат грома, а затем в него врывались звуки глухих ударов, продолженные горным эхом.
— А, это опять они, — сказал Серафен.
— Кто?
— А ты что, ничего не слышал по ночам? Тем лучше для тебя. Значит, ты крепко спишь. И ничего не знаешь о наших соседях... Так вот, там, наверху... Впрочем, тебе достаточно вспомнить, как называется эта гора... Да, да, тот гребень, покрытый ледником... Дьявольские Проказы..
Шум постепенно замер, стал еле слышим, как шелест листьев, когда по ним пробегает легкий ветерок.
— Ты, наверно, слышал, что люди рассказывают? Будто он живет там, наверху, на леднике, вместе со своей женой и детьми.
Шум смолк совсем.
— Иногда ему становится скучно и тогда он говорит своим дьяволятам: «Ну-ка, берите свои камушки». Это там, где находится Кегля, ты ведь знаешь? Ее так и называют: Кегля Дьявола. Там они и играют. Они бросают в кеглю свои камни. Эти драгоценные камушки, голубые, зеленые, прозрачные... Иногда они не попадают в цель, и тогда ты, конечно, догадываешься, куда они летят. Что там, за краем ледника, а? Ничего пет, пропасть. И камни падают вниз. Иногда в светлые лунные ночи можно видеть, как они падают, а сейчас как раз такая ночь... Хочешь пойдем посмотрим?
Неизвестно, испугала ли Антуана вся эта история, но она его явно заинтересовала, и он поднялся вслед за Серафеном. Серафен подошел к двери, открыл ее. И они увидели, что все кругом и правда было залито волшебным лунным светом.
Они стояли среди густой травы на небольшой плоской долине, где приютилось несколько хижин. Со всех сторон ее обступили нагроможденные друг на друга скалы. Сначала они повернулись к югу — туда, откуда поднималась луна, — и увидели, что находятся у подножия горы, множеством острых пик вонзающейся в небо; на западе горы были пониже, на их склонах начинались пастбища и тянулись полукругом к северу и востоку.
Серафен поднимает руку вверх. Рука его с вытянутым указательным пальцем резко выделяется на светлом небе. Антуан запрокидывает голову. Серафен указывает на что-то там, наверху, на высоте полутора тысяч метров над ними.
Антуан видит, что и здесь, на севере, над ними высятся горы, и на востоке тоже. Серафен показывает рукой то на север, то на восток, и кажется, что это волшебник взмахивает рукой и появляются новые горы, все выше и выше. Антуану чудится, будто они стоят на дне глубокой ямы, стены которой сверху донизу покрыты узкими расселинами, а из них свисают вниз живые гирлянды небольших водопадов. Взгляд Антуана охватывает все это, послушно следуя за указательным пальцем Серафена, затем останавливается на вершине, возвышающейся над всеми остальными, увенчанной толстым слоем ледника.
Там что-то слабо светится: тонкая, почти прозрачная полоса, светящаяся сине-голубыми бликами. Это трещина в леднике — единственная живая точка в этом царстве сна, где все замерло в неподвижности, припорошенное лунным светом, который тончайшим слоем покрывает все кругом и невесомо парит в воздухе.
— Там, наверху...
Серафен все еще указывает рукой вверх.
— Да, да, там, на самой вершине. Но, похоже, на сегодня все уже кончено.
Голос его звучит очень громко в полной тишине.
— Никто не помнит, когда это началось. Кажется, так было всегда.
Он опускает руку.
— Старики у нас рассказывали об этом, когда я был мальчишкой. А они сами слышали об этом в детстве от других стариков... Но, как видишь, не так просто это увидеть... А жаль...
Временами до них доносился звон: где-то поблизости бродила коза с колокольчиком на шее. Кое-где виднелись разбросанные по долине хижины. Один скат их крыш был как инеем посеребрен лунным светом, другой сливался с тенью самих хижин.
Мужчины постояли еще немного, ожидая, не произойдет ли еще что-нибудь, но все было по-прежнему спокойно. Только легкое дыхание ветерка доносило порой журчание далекого водопада. Ветерок пробегал очень низко, по самой траве, с тихим шелестом поглаживая ее, как будто чья-то невидимая рука ласково гладила бархатистую ткань. Все спали — и люди, и животные. А там, наверху...
Наверху же, куда они все еще смотрели, блестела в лунном свете тонкая полоска льда, такая узенькая, что иногда казалось, что блестящая ниточка трепещет на ветру. Антуану почудилось, что она и правда движется, и он уже собирался сказать об этом Серафену, но тот опередил его:
— Похоже, что дьявол отправился спать; не пора ли и нам с тобой?
Антуан опять промолчал. Они вместе вернулись в хижину и плотно прикрыли за собой дверь.
Спали они на соломенных тюфяках на прикрепленных к стене одна над другой деревяннных полках, образующих как бы два этажа, как на пароходе.
Антуан спал наверху.
Туфли они подвешивали за шнурки к крюку в стене — из-за крыс.
Антуан поднялся на свой «второй этаж».
— Спокойной ночи, — сказал Серафен.
— Спокойной ночи, — ответил Антуан.
Едва Антуан укутался в свое шерстяное одеяло и повернулся к стене, как тут же и появилась она — Тереза. Но что же его беспокоит? Это ведь Тереза.
Он ясно видел и ее, и необозримые поля — и все это умещалось в узком пространстве между ним и стеной. Он сказал ей «здравствуй», и она ответила ему «здравствуй». Он спросил ее: «Ну, как дела?» — Она ответила: «Да так, ничего...» Им приходилось назначать свидания вдали от деревни, где всегда слишком много любопытных, слишком много любителей совать нос в чужие дела. На плече она несла грабли, и он видел, как зубцы их цеплялись за облака. Клочья облаков падали ему на голову. Но почему он сидит так высоко над ней, на склоне? Он видит ее со спины, она наклоняется — и тогда между пучком волос и накинутой на плечи красной косынкой виднеется полоска смуглой кожи.
— Ты чем-то недовольна?
— Ах, дело не во мне, — говорит она.
— Но в ком же тогда?
— В моей матери, — отвечает она.
В то время у них не ладилось.
Она начинает скользить вниз по склону. Он кричит ей: «Подожди меня». Но она сидя съезжает вниз все быстрее, не делая при этом никаких движений. Кажется, земля сама убегает из-под нее, и она несется все быстрее впереди него. Сам он тоже скользит вниз, так что расстояние между ними остается неизменным, и они могут разговаривать. Он говорит ей: «Будь осторожна, не забудь о Роне». Потому что внизу, у подножия склона течет Рона. А ведь сейчас не зима, думает он. «Моя мать говорит, что нам не на что будет жить, когда у нас появятся дети».
Стоп!
Сильный толчок. Во сне это или наяву?
Странный нарастающий шум все продолжается.
Или у него в голове шумит? Он отчетливо слышит гул воды. Спит он или не спит? Он поворачивается и видит, как открывается дверь хижины и кто-то осторожно просовывает внутрь голову... Он видит все это очень отчетливо, так как от двери до него пролегла ровная широкая полоса яркого лунного света.
Где же она? Где Тереза?
«А, — вспоминает он, — с тех пор ведь все уладилось… Ну конечно, точно, мы ведь уже женаты, все позади, это ведь было раньше...»
«В субботу...» — думает он. Он снова открывает глаза и видит, что в хижине никого нет, и освещенный луной дверной проем пуст, как холст, которого еще не касалась кисть художника.
Наверно, он опять заснул. Заснул ли?
И вдруг рухнула крыша, и одна из поддерживающих ее балок, падая вниз, задела одним концом деревянное сооружение, где лежал на тюфяке Антуан.
Дер-бо-ранс — как нежно звучит это слово, нежно и немного печально. Начинается оно довольно четко и жестко, затем нерешительно вибрирует и, наконец, разрешается, все еще певуче звуча в ушах, пустотой, как бы олицетворяя разруху, опустошение, заброшенность.
И действительно, над местом, которое называется Дерборанс, теперь царят пустота и отчаяние: не поднимаются туда больше стада, не ступает человеческая нога. Находится оно в пяти-шести часах ходьбы от долины, если идти с востока, то есть от местечка Во. На вопрос «Дерборанс — это где?» местные жители теперь отвечают: «Это там, позади». Нужно долго подниматься вверх, все время идя против течения несущегося вниз потока; вода его так прозрачна, что кажется, это сам горный воздух струится вниз по каменному руслу. Дерборанс расположен между двумя долинными горными хребтами неправильной формы, к ним надо долго подниматься; они похожи на два старых зазубренных ножа с изъеденной ржавчиной сталью, которая лишь местами блестит на солнце. Эти хребты расходятся влево и вправо, становясь все выше и выше, и чем выше вы поднимаетесь, тем выше они становятся. И слово «Дерборанс» продолжает ласково звучать у вас в ушах, когда вы проходите мимо нижних домишек, удлиненных, аккуратно выбеленных, с белыми шиферными, похожими на рыбью чешую, крышами. Повсюду видны постройки для скота, обильные родники.
Вы продолжаете подниматься, тропинка становится все круче. И вот вы выходите на обширные пастбища, изрезанные каменными выступами, которые как бы делят их на этажи. И вы поднимаетесь с одного этажа на другой все выше и выше. Теперь уже до Дерборанса рукой подать, и ледники уже совсем недалеко; еще немного — и вы попадаете в узкий перешеек, образованный тесно подступившими друг к другу горными хребтами, прямо над пастбищами и домиками Анзенды, крохотной деревушки, пристроившейся на самом пороге местности, где уже не растут ни деревья, ни трава.
Вот там и находится Дерборанс. Остается лишь сделать несколько шагов по перешейку...
И вдруг почва исчезает у вас из-под ног.
Извилистая, вогнутая посередине линия пастбища внезапно уходит куда-то в пустоту. И вы видите, что дальше идти некуда, потому что прямо перед вами разверзлась огромная яма овальной формы, напоминающая гигантскую корзину с вертикальными перегородками внутри, и вам приходится сильно наклониться, чтобы заглянуть в нее, так как вы находитесь на высоте около двух тысяч метров, а дно ямы — далеко внизу, в пяти-шести сотнях метров от края.
Вы наклоняетесь, вытягиваете шею.
Вы ощущаете на лице холодное дыхание.
Дерборанс — это зима в разгар лета, это царство тени: солнечный свет не попадает сюда даже в полдень. Повсюду видны только камни, камни и камни.
Каменные перегородки уходят вертикально вниз: одни выше, другие ниже, одни совершенно гладкие, другие шершавые, а тропинка спускается вдоль каменного выступа, находящегося прямо под вами, извиваясь как змея, и куда бы вы не взглянули — прямо перед собой, влево или вправо — всюду взгляд ваш натыкается на обломки скал, торчащие вверх или плоско лежащие, чудом повисшие в воздухе или упавшие вниз, выступающие из стен как шпоры или отступившие назад, просто нагроможденные друг на друга — всюду скалы, ничего кроме скал.
Солнечные отблески окрашивают их в разные цвета, так как горные хребты отбрасывают тень друг на друга: южный хребет затеняет северный, и наоборот, и верхушки одних скал отливают янтарным цветом спелого винограда — другие светятся матовым бледно-розовым светом нежных розовых лепестков.
Но постепенно тень поднимается все выше, незаметно для глаз, но неуклонно ползет вверх, как вода в бассейне у родника; и по мере того, как она поднимается, краски постепенно бледнеют, остывают, меркнут, гаснут и умирают — и все окрашивается в один холодный, мрачный голубоватый цвет, как будто тонкая пелена редкого тумана застилает эту каменную пустыню, раскинувшуюся у ваших ног; сквозь нее еще некоторое время тускло блестят два озерца на дне, похожие на цинковые крыши, — затем и они гаснут.
Все замирает за краями гигантской ямы. Как бы долго и как бы внимательно вы ни вглядывались, вы не уловите ни малейшего движения: от высоких северных склонов до южных все замерло в полной неподвижности. Здесь нет места для жизни. Напротив, здесь все олицетворяет ее противоположность — смерть.
И все здесь покрыто слоем какого-то вещества. Оно похоже на очень мелкий песок. Повсюду, на всем обозримом пространстве видны конусообразные кучки этого песка самых разных размеров: и крупные, и поменьше, и совсем крохотные. Он как пеплом присыпал эти безжизненные глубины и как бы отделил их от всего живого.
А ведь раньше сюда, в Дерборанс, народу поднималось много. Говорят, даже в иные годы до пятидесяти человек.
Поднимались по ущелью, одним концом спускающемуся к Роне, шли из Аира и Премье, деревень, расположенных на высоком северном берегу Роны.
Они переселялись сюда к середине июня со своими низкорослыми темными коровами и козами и жили два-три месяца в каменных хижинах, крытых шиферными плитами.
В те времена места эти с мая уже окрашивались в жизнерадостный зеленый, цвет, так как здесь, наверху, природа пробуждается в мае.
Весной, когда таял снег, отсюда, сверху (когда Шли из Вале, говорили «там, наверху», а когда из Анзенды — «там, внизу» или «там, в глубине») стекали бурные потоки талой воды; вдоль этих потоков, у самой кромки тончайшего льда, на обнажившейся черной влажной земле, пробившись сквозь слой прошлогодней жухлой травы, распускались первые цветочки. Множество разнообразных крохотных горных цветочков, окрашенных в необыкновенно живые и чистые тона: белоснежные, пронзительно-синие, ярко-оранжевые, фиолетовые — крокусы, анемоны, лекарственная примула. Они яркими пятнами выделялись среди постепенно уменьшавшихся островков бурого снега. И тогда местность эта напоминала цветастые шелковые платки, которые девушки покупали на ярмарках в городах Сен-Пьер или Сен-Жозеф. Но бело-серый фон постепенно менялся, на смену ему приходил ярко-зеленый: вначале он вкрапливался лишь местами, как будто капли зеленой краски падали с кисти художника, но трава быстро набирала силу, капли эти быстро растекались, сближались и, наконец, сливались, образуя сплошной зеленый ковер.
О, Дерборанс! Как красив, доброжелателен и гостеприимен ты был! С самого начала июня ты уже бывал готов к приему гостей. И люди не заставляли себя долго ждать. В один прекрасный день ущелье оглашалось топотом и звоном бубенцов. Появлялась первая козочка, затем десяток, сотня... Пастушок играл на рожке...
В хижинах разводили в очагах огонь, и над всеми трубами или просто над отверстиями в дверях появлялись легкие голубые струйки дыма и спокойно покачивались в неподвижном воздухе. Поднимаясь вверх, струйки дыма постепенно расширялись и где-то на полпути к вершинам сплющивались, сливались, растекались горизонтально, образуя прозрачный полог, похожий на гигантскую паутину.
А внизу жизнь шла своим чередом: крыши сверху были похожи на разложенные на зеленом ковре книги в серых переплетах; ручьи, пересекающие долину, поблескивали на солнце, как обнаженные клинки, повсюду сновали темные точки, круглые и продолговатые: круглые — люди, продолговатые — коровы.
Так было, когда Дерборанс был еще обитаем, то есть до того, как обвалилась гора.
Но теперь она уже обвалилась.
Жители Анзенды рассказывали: «Это началось артиллерийским залпом, как будто выстрелили сразу из шести орудий. Потом шквалом налетел ветер, — говорили они. Затем началась ружейная пальба. Отовсюду доносились выстрелы, залпы, грохот, треск, разряды, взрывы. Казалось, нас обстреливали со всех сторон, как будто вся гора ополчилась на нас.
От сильного порыва ветра, как от резкого пинка, настежь распахнулись двери. Пепел из очагов взлетел в воздух и стал оседать на людей, на предметы, как снег.
«Ведь наша деревня совсем недалеко от места обвала, правда, мы немного в стороне, за горой. Первый грохот мы услышали, когда обвалилась та, самая высокая скала, потом загудели другие вершины, расположенные полукругом от Роше-дю-Ван до Сен-Мартена, как будто гром перекатывался от одной горы к другой».
Их было двое. Они вскочили на ноги, но никак не могли найти спички.
Животные, которых заперли на ночь в загоне, но не привязали, блеяли, мычали, носились в страхе по загону, грозили все переломать.
Прежде всего нужно было успокоить стадо. Люди вооружились фонарем, впрочем, он был ни к чему, так ярко в ту ночь светила луна, но вскоре они с удивлением заметили, что луна слегка померкла, затуманилась, как будто нахмурилась, как бывает во время лунного затмения, а свет фонаря, отбрасывавшего на траву у их ног большой светлый круг, напротив, стал ярче.
Тогда они и увидели эту большую серую тучу, поднимавшуюся вверх прямо перед ними. Грохот понемногу стихал, а туча разрасталась и поднималась все выше из-за скалы, заслонявшей от них впадину, где находился Дерборанс, как будто за одной стеной вырастала другая, еще выше. Это было похоже на густой дым, но он не клубился, похоже и на туман, но гуще, тяжелее, по форме это напоминало поднимающееся и ползущее через край кадушки сдобное тесто.
Туда обрушилась гора.
Люди кашляли, чихали, втягивали головы в плечи, пытались заслонить лица от пыли полями шляп.
Но пыль была мелкая, как пудра, почти не ощутимая, она висела в воздухе и проникала всюду, она неотвратимо надвигалась на людей, и людям пришлось войти в нее: они сделали несколько шагов, потом еще, и остановились. Один из них спросил:
— Не опасно ли идти дальше? Ведь ничего не видно.
Но они все же двинулись дальше. Их толкало вперед самолюбие. И любопытство.
Тем временем громовые раскаты становились все реже и глуше: они доносились теперь откуда-то снизу, из недр земли, как будто в ее гигантском чреве медленно переваривалась пища.
Трое мужчин подошли к самому краю и не увидели внизу ничего. Ничего, кроме белой бурлящей массы. Юна покрыла все, не только долину внизу, но и окружающие ее пастбища, и невозможно было определить, откуда произошел обвал, не видна была и сама рухнувшая вниз масса — только клубящаяся пыль, как пар над корытом со стиркой; ничего не было видно — лишь клубы пыли, слегка позолоченные желтым светом луны. Рыжая луна то пряталась за облаком, то вновь появлялась на небе, и фонарь, который они поставили наземь, то бледнел, то разгорался с новой силой.
Они ничком легли на землю, заглядывая за край обрыва. Один из них спросил:
— Как ты думаешь, сколько их там было?
— Да кто знает... — отозвался второй.
Третий сказал:
— Поди знай, все ли уже поднялись. Человек пятнадцать — двадцать...
Они уже немного привыкли к пыли, к нехватке воздуха и могли даже переговариваться вполголоса, иногда все же покашливая. А горы над ними глухо ворчали; прижавшись животами к земле, они всем телом чувствовали этот внутренний рокот.
Жители Сенеча, немецкого селения, расположенного на противоположном северо-западном склоне, тоже прибежали и столпились над проходом Дровосека, уходящим вниз почти вертикально. Они переговаривались по-своему, на непонятном скрипучем немецком наречии, возбужденно жестикулируя, почти не слушая друг друга. Чтобы добраться сюда, им пришлось пересечь обширное пространство, усеянное крупными, отшлифованными дождями, источенными водой (в тех местах, где были водовороты) камнями, похожее на море с окаменевшими волнами. И теперь они тоже вопрошали эти глубины, разверзшиеся у их ног, но вместо ответа оттуда доносился лишь невнятный рокот да поднимались клубы пыли. Пыль окутывала их, они ощущали во рту ее вкус, а снизу поднимались все новые тучи, все гуще заволакивая их и все вокруг.
Что же касается обитателей Замперона, крохотного селения, насчитывающего всего несколько хижин и расположенного немного ниже Дерборанса, там, где начинается ущелье, спускающееся к Роне, то они до самого рассвета не осмеливались покинуть не только свои жилища, но даже свои постели. Они оказались в самом сердце урагана. Он обрушился на них, посрывал камни с крыш, а две-три крыши сорвал полностью и погнал по земле, как соломенные шляпы, повалил молодую рощицу на выступе скалы, сквозь щели в стенах добрался до людей, силясь сбросить их с кушеток.
В темноте слышно было, как падала посуда, переворачивались столы и стулья, сотрясались двери, как будто кто-то очень сильный дергал их изо всех сил снаружи. Отовсюду слышались треск и свист, грохот и вой; звуки доносились и сверху, из воздуха, и снизу, из-под земли; все смешалось: сильные порывы и вой ветра, толчки и рычание земли; невозможно было разобрать, откуда доносятся те или иные звуки, что они означают — это было настоящее светопреставление. И люди лежали ни живы ни мертвы, вжавшись в тюфяки, вцепившись в спинки кроватей. Лежали неподвижно, трясясь от страха, обессилев от ужаса и широко раскрыв в беззвучном крике рты. Постепенно ураган стих, грохот прекратился, и теперь слышался лишь глухой отдаленный шум. Но люди все не решались поднять головы и окликнуть друг друга.
Так они лежали, оглушенные, пока не начало светать. К счастью, в это время года светает рано. Уже с половины четвертого небо начинает бледнеть над вершинами восточного горного хребта, и звезды одна за другой падают с неба, как спелые яблоки с деревьев. В тот день ничего этого не было: ни горы, ни ее вершины, постепенно проступающих на фоне светлеющего неба, ни солнца. День наступил позже обычного, как бы нехотя, и свет разлился сразу везде, а не прибывал, как обычно, с востока. Люди, покинувшие наконец свои хижины, с удивлением увидели, что все кругом затянуто густой пеленой желтого тумана; удивило их и еще что-то, но они не сразу поняли, что именно.
Когда в хижине стало светлеть, Бьола, пришедший сюда из Премье, сел на своем тюфяке. Он окликнул своего товарища: «Эй!» — молчание. Он позвал еще раз: «Эй, Лутр! Ты жив?»
В крыше прямо над ним была дыра, такая большая, что в нее свободно мог пролезть человек, сквозь нее виднелось небо. Не получив ответа, он спустил с кровати одну ногу в штанине (он спал одетый), подождал немного, прислушиваясь, затем спустил вторую ногу и опять позвал: «Лутр?»
Тогда только Лутр зашевелился.
Бьола увидел, что тот смотрит на него, продолжая лежать. «Попробуем выйти? — Тот отрицательно замотал головой. — Ну, как хочешь, а я пойду посмотрю».
Бьола встал. Свет проникал в хижину через дыру в крыше, в хижине было почти совсем светло, и Бьола свободно ориентировался в ней; он увидел, что все кругом перевернуто и все предметы, лежавшие на полках или висевшие на крючках, теперь валялись на полу, бидоны с молоком тоже были опрокинуты.
Обувшись, Бьола, переступая через лужи, пробрался к двери, попытался открыть ее. Но дверь не поддалась: осела стена и дверь перекосило.
Пришлось вылезать через дыру в крыше.
Лутр подсадил его снизу, придерживая за ноги, он вылез на крышу, протянул руки Лутру и подтянул его наверх; они спрыгнули с крыши, удивляясь густому туману, окутавшему их, удивляясь также необычной тишине.
Чего-то не хватало, чего-то очень привычного: не хватало гула горного потока — он умолк, хотя в это время года бывал наиболее полноводен.
— Лутр, где ты?
— Здесь.
— Лутр, слышишь?.. Лизерн...
— Сейчас, иду.
Они нашли друг друга в тумане и осторожно двинулись вперед по дорожке, усеянной обломками пористых, как дерево, шиферных плит, сброшенных ветром с крыши и расколовшихся пополам.
Из других домов тоже выходят люди.
Они едва различают друг друга на расстоянии, а подойдя ближе, не узнают и пугаются друг друга — так осунулись и изменились за ночь их лица. Они почти не разговаривают, смотрят друг на друга, вздыхают, качают головами. Подходят к дому Доннелуа: вдруг дверь распахивается и на пороге появляется мальчик. Несколько мгновений он смотрит на людей пустыми, невидящими глазами — и вдруг срывается с места и бежит по дороге вниз. Его зовут, но он не слышит, он исчезает за плотной ширмой тумана, которая бесшумно смыкается за ним.
А они продолжают идти по дороге, ведущей к Дерборансу. Туда всего четверть часа ходьбы. Они продвигаются в этом странном тумане, состоящем как будто из пластов грязной ваты, расположенных один за другим, с воздушными прослойками между ними; соединяясь вверху и расходясь книзу, они напоминают страницы раскрытой книги. Слои эти становятся все менее плотными; свет начинает проникать сквозь них, и наконец людям что-то видно. То есть, остановившись, они видят, что дорогу им преграждает гигантская стена, выросшая как из-под земли; она напоминает крепостную стену со скатом, бойницами и амбразурами. Да, перед ними возвышалась стена, и эта стена выросла здесь за ночь. Но откуда она взялась? Этого они пока не могли определить. Но она громоздилась перед ними множеством крупных и мелких каменных глыб, песка и гравия и преграждала им путь, а русло горного потока, засыпанное ею, пересохло, и обнажилось дно с несколькими лужицами во впадинах.
— Стой!
— Кто это кричит?
Это кричал старый План; он пас стадо овец на самых скалистых и крутых юго-западных склонах, недоступных для других животных.
Его овцы неслись вниз по склону наперегонки с камнями, сами похожие на водопад белых камней.
Когда стадо пасется во впадине, оно похоже на покрытое рябью озерцо, когда по нему пробегает ветерок.
Когда оно бродит по склонам, то напоминает тень от облачка.
Они увидели стадо, а впереди него — старого Плана.
Старый План восседал на одном из выступов скалы; он вытянул вперед руку и кричал: «Стойте! Не ходите дальше!»
Он отчаянно тряс спутанной белой бородой. На нем была длинная рубаха неопределенно ржавого цвета, сливавшаяся с камнями вокруг; как и они, она долго подвергалась воздействию солнца, снега, дождя и ветра, холода и жары, долгой череды дней и ночей.
— Не ходите дальше! Дья...
Он захохотал:
— Дьяв... Понимаете?
В это время снизу, среди камней что-то зашевелилось; вскоре стало ясно, что это человек. Но он едва стоял на ногах: сделал шаг — и ухватился обеими руками за выступ; постоял немного, попытался сделать еще шаг — и упал.
Они всматривались, всматривались — и наконец узнали:
— Да это же Бартелеми!
И побежали к нему. А старый План все кричал: — Стой! Дальше нельзя!.. Остановитесь! Стойте!
Накануне вечером Тереза сидела на лавке перед домом. На ней было коричневое платье в мелкую складку, надетое поверх грубой полотняной кофты с длинными рукавами. Она сидела наклонясь вперед, опираясь локтями на колени, и рассеянно смотрела вниз, туда, где за верхушками низкорослых садовых деревьев виднелась обширная, гладкая, как лист бумаги, долина, по которой протекала Рона.
О, как это долго! Как медленно ползут дни! Восемь дней прошло с тех пор, как ушел Антуан, а ей кажется, что прошло восемь месяцев!
Она подняла голову, вытянула шею, глядя на Рону. На плоском ярко-зеленом фоне долины воды Роны казались белесо-серыми от обилия песка и камней, которые постепенно размывали ее берега и расширяли русло (поэтому позже оно было подправлено).
Река была похожа на извилистую, причудливо изогнутую дорогу, обозначенную на карте; сходство усиливалось окаймлявшими русло серыми полосами прибрежного песка; сама же река, гораздо светлее, почти белая, как гадюка ползла на брюхе, и было видно, как она, извиваясь, медленно тащит свои воды.
И там тоже все так же монотонно, однообразно, ничего никогда не меняется... О, она хорошо, слишком хорошо знала эту Рону!
Испокон веков рассказывает и рассказывает она свою старую историю, всегда одну и ту же (если прислушаться, ее можно легко расслышать, особенно ночью).
Может быть, Антуан спустится в воскресенье... Но ему придется опять вернуться туда. Не успели соединиться, как их опять разъединили, не успели пожениться, как их уже разлучили. Если бы Антуан мог вернуться и никуда не уходить! Вот я сижу здесь и разглядываю Рону. Разве есть время на такие пустяки, когда мы вдвоем?
Мне скучно, скучно, скучно...
За домом, на дороге слышались шаги, люди шли домой ужинать.
День кончался; начинался он в четыре часа утра и заканчивался в восемь вечера.
Люди шли домой; слышны были шаги, то приглушенные из-за грязи, то со скрежетом, когда нога ступала на один из больших плоских камней, положенных там, где грязь была особенно глубока, и образующих что-то вроде брода.
С этой стороны деревни фасады домов окрашены в два цвета: снизу они белые, а вверху коричневые; с другой стороны дома ниже, они едва возвышаются над узким проходом между ними и следующим рядом построек. Таким образом, спереди они черно-белые, ухоженные, аккуратные, как ульи в саду, а сзади они совершенно черные, содержатся как попало и отбрасывают тень на узкий проход, где не просыхает грязь.
Перед домами никого не было, но сзади, в узкой улочке постоянно ходили взад-вперед: женщины с граблями, девочки с ведрами — и лишь изредка появлялись мужчины, так как в летнюю пору все, кому позволяли возраст и здоровье, уходили в горы; в деревне оставались лишь инвалиды да слишком старые, слишком бедные или же просто лентяи.
Погода стояла прекрасная. Тереза видела, как у ног ее сновали рыжие муравьи: они бегали цепочкой друг за другом по протоптанной ими в пыли бороздке, перетаскивая свои личинки. У них тоже своя улица, думала Тереза, ведь они совсем как мы; эти муравьи, таскающие свои огромные, больше их самих, личинки так похожи на людей с громадными охапками сена...
Вдруг Терезе стало жарко, кровь прилила к голове, застучала в висках, зашумела в ушах, стало трудно дышать. Она выпрямилась, с трудом переводя дыхание. Кровь прилила к голове и опять отхлынула. Она то краснела, то бледнела.
Что это с ней?
Она не понимала. Но тут ей в голову пришла мысль — она ведь замужем, она уже два месяца замужем.
Ах, неужели в этом дело?
Новый прилив крови. Да, наверняка в этом. Что же еще может быть? Ведь она совершенно здорова.
Да, да, это оно! Опять горячая волна заливает ее лицо, а губы снова краснеют, под стать ее красному платку, и сами собой складываются в улыбку; она откидывает голову назад, прислоняется затылком к стене, но не чувствует, какая она жесткая и холодная, благодаря мягкому пучку густых волос.
Ей хорошо, она не шевелится.
«Если это так... Если это правда, значит, скоро я уже не буду одна. Когда он будет уходить, мы будем ждать его вдвоем, а когда он вернется — нас будет трое...»
Напротив нее, как раз перед ее глазами — горы. Не одна или две, даже не десяток — сотни гор: они расположились полукругом и похожи на цветочную гирлянду, подвешенную к небу.
А на самом верху, над лесами, над пастбищами и голыми скалами — снега и ледники, окрашенные закатом в яркие цвета, они, кажется, парят в воздухе самостоятельно, оторвавшись от своей потемневшей, слившейся с сумерками основы. И чем гуще становятся сумерки под ними, тем невесомее кажутся они, тем ярче горят их краски, переливаясь всеми оттенками розового и красного, золота и серебра.
На сердце у нее потеплело: в апреле, когда они поженились, как раз цвели персики — и теперь они опять зацветают, это доброе предзнаменование. Она еще раз окидывает взглядом всю цепь гор. Горы начинают бледнеть, тускнеть. Яркие краски на вершинах постепенно гаснут; вот они становятся бледно-розовыми, как персиковый цвет, как последние робкие цветы дикой розы; но и эти краски начинают бледнеть, линять; они как будто вянут, становятся сероватыми... Ну и что же, думает Тереза, ведь завтра они опять расцветут!
В улочке за ее спиной больше не слышно шагов. Женщины сзывают домой детей. Они выходят за порог и несколько раз подряд выкрикивают имена. Тут Тереза спохватилась: она засиделась здесь, а ведь мать, наверно, давно поджидает ее к ужину: с тех пор, как Антуан ушел в горы, она ходит обедать и ужинать к матери.
Она пустилась бегом, садами, чтобы не встретить кого-нибудь и не задержаться еще больше. Наконец она увидела прямо перед собой красный освещенный прямоугольник двери и взобралась по лестнице, держась за перила, так как у нее слегка кружилась голова.
Мать встретила ее словами: «Ну, наконец-то... Где ты была?»
Филомена, вся в черном, стояла у очага, где висел над огнем котелок. Она повернула голову в сторону вошедшей дочери: «Ну, давай, зажигай побыстрее».
Тереза взяла сухой стебелек — было двадцать второе июня, около половины девятого вечера, как раз в это время Серафен и Антуан сидели у очага в Дерборансе; они сидели у огня, Серафен и Антуан, уже всходила луна, и одна за другой загорались на небе звезды.
В большой темной кухне единственное светлое место — у огня, где стоит мать. Тереза взяла стебелек и подошла к огню — было двадцать второе июня. Она вернулась, держа в освещенных изнутри ладонях слабый, трепещущий огонек и поднесла его к фитилю в лампе, подвешенной на цепочке к потолку.
Лампа осветила добела выскобленный ореховый стол с двумя алюминиевыми мисками.
Филомена с котелком в руках подошла к столу, поставила котелок на круглую еловую дощечку и молча села за стол.
Филомена принялась за суп; было это двадцать второго июня... Метрах в шестистах отсюда, внизу, в долине, все так же ползла на брюхе по камням Рона, и воды ее шуршали о камни, как сухие листья под ногами.
Вдруг Филомена перестала есть, круглая алюминиевая ложка замерла на полпути ко рту. Она взглянула на дочь.
— Что это с тобой?
— Ничего.
— Почему же ты не ешь?
— Не знаю, — ответила Тереза. — Не хочется.
Филомена пожала плечами.
— А, понимаю... Ты скучаешь без него... Но послушай, дочка. Не ты первая — не ты последняя. У меня вот тоже был муж. И он тоже уходил в горы и оставлял меня одну на все лето...
В голосе ее звучали жесткие нотки. Чувствовалось, что она все еще не до конца приняла зятя, хотя и не признавалась в этом даже самой себе; она продолжала:
— И потом, ты ведь сама выбрала себе мужа, ведь так? И ты прекрасно знаешь наши обычаи, ведь ты здесь родилась и выросла: почти все женщины в наших местах на два-три месяца становятся соломенными вдовами...
Но Тереза покачала головой.
— Не в этом дело.
— А в чем?
— Не знаю.
Двадцать второе июня, около девяти вечера. Женщины сидят за столом под керосиновой лампой со слабым желтым огоньком в форме перевернутого сердечка.
— Не знаешь?
— Меня тошнит...
— Тошнит?
— Да, и голова кружится.
— Ах, вот оно что, — говорит Филомена. — И давно это началось?
— С сегодняшнего дня.
— Это твои дни?
— Да...
Тереза замолчала. А Филомена смотрела на дочь и улыбалась, улыбалась впервые после замужества дочери.
— Ну, если это так, — наконец заговорила она, — то это добрая болезнь. Это одна из тех болезней, которую люди встречают с распростертыми объятиями...
Опять Тереза почувствовала, как кровь прилила к голове, горячей волной залила лицо — затем отхлынула. А Филомена продолжала:
— Да, дело наверняка в этом. О, это добрая болезнь. Ты не бойся, а главное, не принуждай себя. Не хочется есть — не ешь... Я сейчас приготовлю тебе отвар, ты выпьешь и ляжешь... Он, конечно, еще ничего не знает? Ну и прекрасно! Это будет для него приятным сюрпризом.
Тереза легла.
Ночевала она в их доме, заново отделанном специально для них. Кровать была очень широкой, почти квадратной, то есть почти одинаковой что в длину, что в ширину, прикрученная к стене винтами, она возвышалась почти до потолка на своих высоких ножках.
Одна, без Антуана, я вполне могу лечь поперек.
Но он скоро вернется, он спустится вниз, и тогда я скажу ему: «Ложись, мой повелитель».
Ей нравилось думать о нем, мысленно с ним разговаривать, обращаясь к его подушке, лежащей рядом. Она скажет ему: «От тебя пахнет горами, дымом и козами… Но это ничего, мой повелитель... Обними же меня: я так одинока и мне так холодно».
Зачем же тогда такая широкая кровать? Разве не для того, чтобы быть вдвоем? «Видишь, я могу лечь и вдоль и поперек, если захочу. Но мне это ни к чему. Иди же скорее ко мне», — скажет она ему.
И еще она скажет: «Лежи спокойно, я запрещаю тебе прикасаться ко мне... Сначала ты должен меня выслушать. Это секрет... Обещай, что никому не скажешь. . Обещаешь?»
Если потребуется, я буду крепко держать его за руку. Я скажу ему: «Не смей... О, мой повелитель, мой прекрасный повелитель, нельзя, нельзя, нельзя».
Он попросит: «Ну, хоть один поцелуй, один-единственный...»
А она спросит: «Поцелуй? Куда?» — «В глазки». — «Нет, нет, — скажет она, — подожди. Сначала я должна тебе что-то сказать. Поверни голову, лицом вверх, а я положу голову тебе на плечо. Твоя щетина не будет меня колоть, а я смогу шепнуть тебе что-то на ушко. Но это секрет, Антуан...»
Она еще немного поворочалась в слишком просторной постели и погрузилась в полудрему. Ночь начала отсчитывать свои часы...
Кажется, началась гроза...
Он настаивал: «Что это за секрет? Это касается денег? Ты ждешь кого-то в гости?»
Она отвечала: «Угадай!»
Гроза продолжалась. Она не понимала, во сне или наяву слышит она этот шум. Открыла глаза — шум не прекратился. Раскат грома. Где-то на севере, над горами, но вот он приближается, громыхая как груженная бревнами подвода на ухабах; проносится над крышами, несется дальше через долину, наталкивается на южную цепь гор и возвращается назад, отраженный ею.
Слышны сильные порывы ветра, хлопают ставни, где-то падает лестница, настежь распахивается плохо закрытое окно в комнате Терезы.
Она продрогла в своей тонкой рубашке, пока закрывала его, но ее удержала у окна необычность происходящего: совсем нет молний, хотя гром продолжает греметь над крышей и раскаты его перемежаются с треском.
За окном — светлая лунная ночь, и деревья то трепещут и причудливо изгибаются под порывами ветра в ярком лунном свете, как руки воздев к небу ветки и ощетинившись всеми листьями, то опять, успокаиваясь, округляют свои кроны с припудренными блестящей лунной пылью листьями, похожими на перья сказочной птицы.
Что происходит?
Окно кухни выходит на улицу, и оттуда доносятся голоса; она спешит на кухню, босиком, в одной рубашке. Громовые раскаты постепенно затихают.
Слышатся последние глухие отзвуки грома, похожие на треск деревянных стен при резкой смене температуры, — и вновь наступает тишина. Но теперь по всей деревне хлопают распахивающиеся окна и двери. В окнах появляются головы, в проемах дверей — человеческие фигуры, все спрашивают друг друга:
— Что такое? Что происходит?
Люди вопросительно переглядываются, поднимают головы, смотрят на небо — звезды на месте, вот они: и крупная красная, и зеленая, и маленькая, беленькая, слабо мерцающая в просвете между крышами... Остроконечные и круглые, движущиеся и неподвижные. Люди говорят:
— Никакой грозы нет.
Тереза не решается высунуться из окна: рубашка едва держится у нее на плечах.
Мужчины наспех натянули брюки, женщины надели юбки прямо на ночные рубашки. Женский голос говорит:
— Неизвестно. Может быть, это и гроза. Кругом ведь горы. У нас небо может быть чистым, а там, у немцев, неизвестно, что делается...
Люди смотрят на север, на горы, которые виднеются между домами: там тоже все спокойно.
— Не может быть. Все равно видны были бы вспышки.
— Вспышки чего?
— Молний, конечно.
— А может, они взрывают там что-нибудь? — предположил кто-то.
— Да ты с ума сошел... По-моему, это землетрясение. Моя кровать ходуном ходила подо мной.
— И моя тоже.
— А у меня бочка покатилась, — сказал один из Каррю (в Аире почти все носят эту фамилию). — Я, видимо, плохо ее установил, и она покатилась через весь погреб и грохнула об дверь.
Мужчины выделяются черно-белыми пятнами в лунном свете; женщины почти закрыли собой освещенные изнутри настежь раскрытые окошки.
— А что же это был за грохот?
— Когда землетрясение — всегда грохот.
— А ветер?
— И ветер тоже.
— Ты в этом уверен?
— Конечно.
— И что же дальше?
— Ничего. Все уже кончилось.
— Ну что ж, пошли по домам?
Кто-то спросил:
— Который час?
Ему ответили:
— Половина третьего.
Было уже двадцать третье июня...
Тереза все еще прислушивалась, но двери и окна одни за другими захлопнулись: кругом — и в небе, и на земле, в деревне разлилось безмятежное спокойствие; только плеск источника, похожий на неугомонный детский лепет, ясно слышался в ночной тишине, умолкнет он теперь только утром, заглушенный другими, более громкими звуками.
Один только хромой Морис Нанда заподозрил неладное.
Когда-то в молодости он валил лес и сломал левую ногу; нога срослась неправильно, осталась согнутой и стала короче правой; с тех пор он ходил, опираясь на палку, сильно припадая на левую ногу.
Пока в деревне захлопывались окна и закрывались двери, он прошел дальше по улице, остановился за углом у сарая и тихонько окликнул соседского парня лет пятнадцати — шестнадцати, который еще не успел войти в дом:
— Эй, Жюстен!
— Тебе хочется спать? — спросил он его, когда тот подошел. — Нет? Тогда иди накинь куртку и пойдем со мной.
— А куда вы идете?
— Увидишь.
Жюстен пошел за курткой. Сам же Нанда, как видно, был уже совсем готов, на голове — шапка, в руке — палка.
— Ты никому ничего не сказал?.. Ну и хорошо. Пусть еще немного поспят спокойно.
Гулко стучит в тишине по камням палка старого Нанда, его неровные шаги.
Сразу же за деревней дорога, ведущая в Дерборанс, начинает взбираться вверх по крутому каменному склону, лишь местами поросшему колючим кустарником да несколькими чахлыми красноствольными елочками. Днем эта дорога очень хорошо видна, она совершенно прямая, как будто ее провели по линейке; можно проследить за ней взглядом вплоть до большого выступа на высоте двухсот метров, где она вдруг обрывается. Но в этот поздний час мужчины едва различали неровности на ее поверхности; к тому же луна как раз скрылась, и они продвигались с большим трудом: у них не было с собой даже фонаря. Одни камни, круглые, выскальзывали из-под ног, о другие, острые, они спотыкались. Поэтому двигались они очень медленно; Нанда шел впереди, с большим трудом переставляя свою искалеченную ногу. Шел он молча. В темноте смутно вырисовывался его силуэт, он то резко припадал на одну сторону, то снова выпрямлялся; рука крепко сжимала палку, и он всем телом наваливался на нее. Слышалось его тяжелое дыхание. Иногда он останавливался, чтобы отдышаться, но не оборачивался. Тогда Жюстен тоже делал передышку и в эти минуты видел впереди себя в темноте еще более темный силуэт старика, казавшийся безголовым, так как старик, отдыхая, наклонял голову вперед.
Но вот воздух стал светлеть, как будто в банку с темной краской постепенно подмешивали белил.
Они дошли до конца дороги, прямой линией лежащей на склоне; дальше дороги не было. Воздух из чернильно-черного уже превратился в серый и теперь становился все прозрачнее и невесомее, постепенно возвращая предметам их естественную окраску. Елочки стали зелеными, стволы их — красными, цветочки на кустах — бело-розовыми. Наступал день, становилось совсем светло, глаза опять стали служить людям; они увидели перед собой скалу, преградившую им путь, с широкой трещиной посередине.
Морис Нанда вдруг останавливается, прислушивается, обращается к Жюстену.
— Слышишь?
Он наклоняется над краем дороги, где внизу, метрах в пятистах под ними раньше несся горный поток; Жюстен следует его примеру; они почти ничего не слышат.
Мощный голос потока умолк. Точнее, он умолкал постепенно, слабея все больше, как будто чья-то рука медленно сжимала его горло — и голос его звучал все тише и тише.
А все дело в этой узкой трещине, словно саблей разрубившей гору пополам. Вода долго размывала скалу, как бы пилила ее пополам, как, бывает, распиливают ствол дерева вдоль; один пильщик стоит внизу, другой вверху, пила ходит вверх-вниз, и острые зубья ее вгрызаются в ствол и постепенно перегрызают его.
Вода продолжала свою разрушительную работу в течение столетий (какая тонкая работа! сколько упорства и терпения!), и вот в скале образовался узкий канал с вертикальными краями, местами почти соприкасающимися; вода, невидимая раньше, текла здесь, в глубине, оглашая окрестности долгим протяжным стоном, усиленным многократным эхом.
Но вот шум потока смолкает совсем; Нанда прислушивается и говорит:
— Так я и думал.
— Лизерна? — спрашивает Жюстен.
— Да.
— Что с ней? Ее засыпало?
Нанда качает головой, выпрямляется. Уже совсем рассвело, и они видят, что дорога вовсе не обрывается здесь, а сворачивает под прямым углом в сторону и дальше поднимается по ущелью параллельно руслу Лизерны (в нескольких местах на ней видны каменные завалы) и исчезает за следующим поворотом.
Нанда опять качает головой и трогается в путь, Жюстен следует за ним; они доходят до поворота, за которым открывается вид на север. Старик останавливается и палкой указывает Жюстену на что-то там, внизу; это что-то висит в воздухе над покрытой лесом горной вершиной, оно желтоватого цвета и блестит в бледном утреннем свете. Сверху оно кажется плоским и гладким, как сосновая доска, и края его возвышаются над соседними вершинами.
— Видишь?
Жюстен кивает.
— Знаешь, что это такое?
— Нет.
— Может, ты думаешь, что это пар, а? или дым? или туман? Присмотрись получше. Дым ведь поднимается клубами, разве нет? А туман — как стружка из-под рубанка у плотника. А оно, видишь, поднимается совсем прямо, и оно гладкое. Ну, не догадываешься?..
Жюстен не успел ответить: они услышали шаги. Кто-то шел по дороге, из-под ног у него катились камни. Некоторое время они прислушивались, еще не видя никого. Потом появился мальчик. Он был чуть помладше Жюстена, лет четырнадцати. На нем были коричневые штаны и серая от грязи рубашка. Он то бежал, то делал несколько шагов, потом опять пускался бежать. Он шел прямо на мужчин, но, казалось, не замечал их. Они же смотрели на него во все глаза и увидели на щеке засохшую струйку крови: должно быть, на голове у него, в волосах, была рана; мальчик то всхлипывал, то переставал плакать — потом рыдания опять подступали к горлу — и он бежал еще быстрее, глотая слезы.
— Ты его знаешь?
— Да, — ответил Жюстен. — Это один из Доннелуа, из Премье... Его зовут Дзозе. Он, по-видимому, идет из Замперона.
Нанда расставляет руки, преграждая мальчику путь; но глаза мальчика, затуманенные слезами, кажется, ничего не видят вокруг. Он продолжает двигаться прямо на него, не останавливаясь; Жюстен, застывший в изумлении, не успевает сделать ни одного движения, чтобы задержать мальчика, а Нанда отстраняется, опасаясь толчка, ведь за краем дороги — обрыв.
И мальчик пробегает мимо, бежит дальше, быстро удаляется.
Тогда Нанда говорит Жюстену:
— Скорее! Беги за ним! Задержи его! Ты должен попасть в деревню первым. Иди прямо к председателю, слышишь? И скажи ему, пусть возьмет несколько мужчин и идет сюда, ко мне.
Жюстен срывается с места. Нанда кричит ему вслед:
— Скажи ему, что это в Дерборансе. Да-да, весь этот грохот ночью и ураган... И эта пыль… Это Дьявольские Проказы… Дьявольские Проказы рухнули вниз. .
Часом позже появились носилки.
На таких носилках обычно спускали вниз раненых коз, в драке обломавших рога или сломавших ногу. Их привязывали к носилкам, прикрывали старым сукном и осторожно спускали с горы, неся носилки вдвоем, двигаясь очень медленно, стараясь идти в ногу, чтобы сохранять равновесие.
Обычно жители деревни замечали носилки издалека. Они напряженно всматривались: «Что это они несут?» Но вот ветер приподнимал сукно или животное само поднимало голову — и люди видели бородку козы, ее живые удивленные глаза, маленький розовый язычок, слышали ее дребезжащее блеяние — и облегченно вздыхали.
И в то утро люди несли такие же носилки, прикрытые таким же старым сукном, но несли они не козу. На носилках лежало что-то гораздо более крупное и тяжелое. На носилках. лежал человек. Он не умещался на них, и ноги его свешивались вниз. Под голову ему подложили набитую соломой красно-белую клетчатую подушку.
В то утро несли человека, и несли с большим трудом, вчетвером. Все они были из Замперона, среди них — Бьола и Лутр. Пока двое несли носилки, двое других шли сзади.
Через определенные промежутки времени носилки осторожно опускались наземь и мужчины сменяли друг друга.
Так они по очереди несли их вниз по узкой и крутой тропинке, каждая пара по пять-шесть минут; дорога была длинной, шли они медленно, так что подножия они могли достичь лишь через четыре-пять часов. Им предстояло пройти весь путь по ущелью, а над ними была голубая лента неба, такая же длинная и извилистая, как и дорога; так они шли, по очереди неся носилки, с онемевшими от напряжения руками и спинами, с вытянутыми от натуги шеями, со вздутыми на шеях венами, стараясь ступать в ногу; через каждые пять-шесть минут они останавливались, опускали носилки на землю и все четверо окружали их:
— Эй! Бартелеми!
Они сокрушенно качали головами:
— Не слышит...
Кто-нибудь из них срывал на обочине дороги пучок травы и неловко отирал с губ раненого розовую, с примесью крови, пену, которая вскоре опять появлялась в углах губ, вздуваясь пузырями и скапливаясь в бороде.
Раненый не сопротивлялся. Он ничего не говорил, не шевелился. Он смотрел прямо вверх мутными незрячими глазами. Его широко открытые глаза были подернуты пеленой, казалось, будто обращены они были не на внешний мир, а внутрь. Черная борода его вся покрылась розовой пеной; широкое лицо его, прежде загорелое, обветренное, пышущее здоровьем, теперь было зеленовато-серым, выпуклости его блестели, остальная же часть была покрыта слоем пыли. Вдруг дыхание Бартелеми стало коротким, прерывистым, на губах опять появилась густая кровавая пена: у него была раздавлена грудь, и люди спешили, надеясь донести его живым до деревни и там попытаться спасти.
Носилки опустили на землю; они все еще находились в ущелье, где даже в самый жаркий полдень царит тень; они звали его, тормошили: «Бартелеми, хочешь пить?»; кто-то достал из кармана роговой стакан, наполнил его из источника, нагнулся над раненым; но вода потекла по подбородку, по бороде: рот несчастного не принимал воды, не чувствовал ее.
Опять тронулись в путь; вскоре увидели хромого Нанда, который ковылял им навстречу.
Он не остановился при виде их, а продолжал идти вперед, с трудом волоча ногу. Мужчины, шедшие за носилками, вышли вперед и пошли ему навстречу. Когда они поравнялись, Нанда спросил:
— Что случилось, упала гора?
Мужчины сокрушенно кивали головами.
— Я так и понял… Еще ночью... Это все, что осталось? — спросил он, показав на носилки.
Они опять молча кивают.
— Из всех, кто находился в Дерборансе? — Да.
— А в Зампероне?
— У одного сломана рука. Ему сейчас делают перевязку. Он скоро спустится.
Нанда стянул с головы шапку и перекрестился.
Остальные последовали его примеру.
— А там, внизу, уже знают?
— Они решили, что это гроза.
— Так они ничего не знают?
— Теперь уже, наверное, знают. Тут пробежал один из ваших мальчишек. И я послал Жюстена предупредить их.
Подошли двое других, с носилками.
— Кто это? — спросил Нанда.
— Бартелеми.
— А, Бартелеми.
Он приблизился к носилкам, по-прежнему держа шапку в руках.
— Бартелеми, это я! Бартелеми... Это я, Морис Нанда... Ты слышишь меня, а? Бартелеми...
Утром Филомена проснулась рано с ощущением, что накануне случилось что-то очень хорошее, очень приятное; она вспомнила: ребенок... Да; это действительно очень приятно — знать, что скоро появится ребенок, что она станет бабушкой. Появится ребенок — и все окончательно уладится.
Одеваясь, она размышляла: «В конце концов, раз уж этот брак состоялся. . И тем более, что все так хорошо складывается..» Ведь когда появится ребенок, потребуется ее помощь, она станет незаменимой. А для нее, старой женщины, это будет возвращением к жизни, настоящим возрождением. Она с удовольствием думала об этом, мысли согревали ее сердце... А за окнами продолжало светать..
Мысли ее текли дальше, теперь она думала о Терезе: «Я не должна была отпускать ее вчера вечером. Как это я не подумала? Надо было оставить ее здесь… В первое время женщины в ее положении обычно становятся нервными».
«Ну, ничего, — сказала она себе, — я сейчас быстренько приготовлю суп и снесу ей его, горяченького, закутав кастрюльку в полотенце… Пусть поест прямо в постели... Хорошо бы ей сегодня полежать немного...»
Она слышит, как где-то открывают сарай. Будут доить козу. Летом в деревне нет коров, нет и мужчин — работников: одни женщины, дети, старики да козы. Отодвигают ржавый засов, он пронзительно визжит, как свинья, когда ей вонзают нож в горло, прямо в толстую вену. Кто-то покашливает у источника, забранного в спиленный ствол с вынутой сердцевиной; это кашляет старый Жан Каррю. Источник так густо зарос мхом, что сливается с травой на склоне и издали едва различим; трубой служит простой деревянный желобок, в нескольких местах он потрескался и часть воды проливается наземь, не попадая в бассейн.
Старый Жан Каррю всегда рано встает и сразу же отправляется пить к источнику; в деревне почти все носят фамилию Каррю и различаются лишь именами да прозвищами.
Вот Жан Каррю напился и теперь возвращается, шаркая ногами.
Филомена развела огонь, повесила котелок на крюк; под окнами уже слышались шаги — деревня просыпалась; чудесный розовый свет, вначале освещавший лишь часть неба на востоке, теперь распространился повсюду, щедро залил деревню.
Спина старого Каррю тоже кажется розовой; на нем старый костюм, бессменный уже более двадцати лет.
Он стоит спиной к деревне, смотрит вверх, на горы...
Время идет...
Вдруг старый Каррю выкрикивает что-то.
Одна из женщин переспрашивает его:
— Что случилось, папаша Жан?
Он опять бормочет что-то.
— Смотри, Мари, и правда… Видишь? Там, на дороге...
— Кто это?
— Не знаю.
— Куда они бегут?
— Да просто резвятся мальчишки. .
По дороге действительно бегут двое мальчишек; это похоже на игру в «пятнашки»: один убегает — другой догоняет. Впереди бежит Дзозе, за ним Жюстен. Видно, что оба бегут изо всех сил: один старается убежать, другой — догнать. Все правильно, таковы правила игры: выигрывает тот, кто догонит и «запятнает».
Женщины следят за ними.
— Куда это они?
— Почему они бегут?
Расстояние между мальчиками постепенно сокращается, хотя видно, что Дзозе выбивается из сил, стараясь убежать; вот догонявший поднатужился, еще прибавил шагу — и настиг убегавшего; но он не хватает его и даже не хлопает по спине, как того ожидали наблюдавшие снизу люди, а просто молча обгоняет его и бежит дальше, даже не взглянув на него.
— Это Жюстен. Откуда он так рано? Ведь ночью он был в деревне...
— Точно, я тоже его видела.
Жещины пока еще не догадываются, что это само несчастье бежит к ним на двух парах ног; они окликают Жюстена, который уже совсем близко.
— Эй, Жюстен!
Тот не отвечает. Он сворачивает с дороги и бежит дальше садами, как будто стараясь избежать встреч и расспросов. Что же касается малыша Дзозе, то он уже исчез из виду, свернув на дорогу, ведущую в Премье.
Филомена, услышав голоса женщин, вышла на порог. Женщины снуют, спешат между домами, стараясь не упустить из виду Жюстена и увидеть, куда, к кому он направляется. Нетрудно догадаться, что он кого-то ищет. Вот он останавливается у дома председателя; дом этот стоит на другом краю деревни, рядом с домом Ребора, который устроил у себя наверху, в большой комнате, куда ведет крутая лестница, что-то вроде пивной.
Жюстен входит в дом; через некоторое время он вновь появляется, уже вместе с председателем; Жюстен поднимает руку, указывая на север, что-то говорит, рассказывает, возбужденно размахивая руками, затем вновь указывает на горы. Председатель качает головой, оглядывается вокруг, делает несколько шагов. Это низенький старичок с седыми усами, зовут его Креттенан. Он поднимает руку, приглаживает усы, резко поднимает плечи и стоит так некоторое время, втянув голову в плечи. И тогда деревня замирает, почуяв беду, все тревожно смолкает, слышится лишь надрывный петушиный крик, сбегает вниз по лестнице Ребор, громыхая по ступеням.
Мужской голос восклицает:
— Не может быть!
Женский голос кричит трижды:
— А!. а!. а!. — с каждым разом громче и пронзительнее и внезапно прерывается, как оборванная струна.
И тогда все в деревне приходит в движение, со всех сторон к председателю и Жюстену бегут люди.
— Что случилось?.. Что-то в горах?
— Да.
— Но что? Где? В Дерборансе?..
— Да что ты говоришь?. Не может быть!
— А помнишь грохот сегодня ночью?..
Женщины рыдают, дети плачут, люди бегут, толкаясь, по тесным улочкам, — на них как гром среди ясного неба обрушилась беда.
Несколько мужчин собираются вокруг председателя.
Некоторые женщины все еще не верят, они говорят:
— Да это сказки! Не может этого быть!
Председатель повторяет:
— Я ничего не знаю, ничего не знаю, оставьте меня, надо сходить туда посмотреть..
Филомена пробирается в толпе среди заломленных в отчаянии рук и горестно качающихся голов, подходит к председателю:
— Что случилось, председатель?
— Я ничего не знаю. Спрашивайте у Жюстена.
— Ну, говори, — обращается она к парню, — что с Серафеном?
— Я не знаю.
— А Антуан где?
— Не знаю.
Филомена бежит к дому Терезы; он стоит довольно далеко от места, где собралась кричащая толпа; кажется, дом все еще погружен в сон. Входная дверь не заперта.
Она открывает дверь спальни, входит.
— Это ты, мама?
— Да, это я.
Мать подходит к окну, поспешно закрывает его, приговаривая при этом:
— Ты оставила окно открытым... Ты простудишься… В твоем положении нужно быть осторожнее… Как ты спала? Хорошо? Наверно, я тебя разбудила?.. Я беспокоилась, как ты тут. . Вот и пришла.
Через толстые оконные стекла почти ничего не слышно снаружи.
Филомена долго задергивает и расправляет занавески, затем говорит:
— Ты лучше не вставай пока... Полежи. Я принесу тебе супу.
Она все еще не оборачивается.
— Нет-нет, я сейчас встану, — отвечает Тереза.
— Ты себя лучше чувствуешь?
— О, да, — говорит Тереза, — уже совсем хорошо.
В это время кто-то пробегает под окнами и сквозь стены, сквозь толстые стекла доносится крик.
— Что это?
— Да ничего, — говорит Филомена.
— А что это с тобой, мама? — пугается Тереза, так как мать, наконец, обернулась, и дочь увидела, несмотря на полумрак, ее посеревшее лицо и дрожащие, вцепившиеся друг в друга руки.
— Со мной ничего…
— Странно, — говорит Тереза.
Она садится в постели.
Кто-то стучит во входную дверь. Тереза, слышит как мать шепчется с какой-то женщиной на кухне, но не может разобрать, о чем они говорят. Между тем шум на улице все усиливается, приближается. Тереза опять спрашивает: «Что случилось?»
Обе женщины входят в спальню. Это пришла сестра матери, Катрин.
— Не обращай внимания, — говорит Катрин Терезе, — это жена Бартелеми. . У нее горе... Малышу очень плохо. .
Обе они застыли на пороге, безуспешно стараясь казаться спокойными, не зная, что делать, не находя слов; руки Филомены, сжимающие край полосатого фартука, дрожат все сильнее.
— Подождите, я сейчас встану, — говорит Тереза.
— Нет-нет, — поспешно говорит Катрин, — тебе лучше не вставать.
Но в это время начинает звонить колокол: удар, второй, третий..
Только что скончался Бартелеми; несшие его мужчины увидели, что нижняя челюсть его вдруг отвисла, а рот так и застыл открытым — и поняли, что он мертв.
Они уже подходили к деревне. Поставили носилки на дорогу и окружили их вчетвером, обнажив головы; к ним присоединился Нанда; а вскоре целая толпа, двинувшаяся им навстречу, окружила покойника: председатель, Жюстен, Робер, другие мужчины, женщины, дети.
Женщины опустились на колени, кто-то побежал к часовне.
Удар колокола..
— Кто умер? — спрашивает Тереза.
— Да это… это. . — сбивчиво начала Катрин, — , это, наверно, умер ребенок у жены Бартелеми! Господи! Конечно же это он. . Бедная женщина!
Еще удар...
— Но ведь еще вчера он был здоров?
— Да, да, это ребенок. . Жена Бартелеми говорила, что у него дифтерит... Он заболел ночью...
Еще удар...
— Бедная мать как безумная бегала от дома к дому… Как будто кто-то мог ей помочь..
Опять удар колокола. Женщины поднимаются с колен, мужчины берутся за носилки. Лицо покойнику прикрыли холстиной.
А в горах, выстроившихся ровным полукругом и окруживших деревню с трех сторон, царит безмятежное спокойствие. С того места, где сейчас находится процессия с покойником, хорошо видна долина за деревней, легкая дымка над ней; долина, как бы расчерченная солнцем и тенью на участки, похожа на покрывало, сшитое из темно- и светло-зеленых лоскутов. Чем выше по горам скользит взгляд, тем больше светлеют краски; и все эти вершины, шпили, выступы — все спокойно сверкает на солнце, отливая золотом и серебром и, кажется, слегка колышется, как пламя свечи.
Горы покойны, они — само спокойствие; а для Терезы с этого дня никогда уже не будет покоя.
Бартелеми поднимают, медленно несут вниз — он молчит, не возражает — ему уже все равно. Он спускается все ниже. Люди идут за носилками, они уже не кричат, они почти не разговаривают, плач женщин стал беззвучным.
Покой. . Нет, для Терезы никогда не будет больше покоя, никогда, до конца ее дней.
Мать и тетка пытались ее удержать, но им это не удалось. Тереза бежит через комнату к окну и смотрит во все глаза. Она видит, что кого-то несут на носилках, кого-то безжизненного, неподвижного, с головой покрытого холстом; ноги свисают с края носилок, изголовье приподнято.
Природа так спокойна кругом. А он вот так спускается вниз. А за ним — вся эта толпа.
Старый Каррю ковыляет им навстречу; он плохо понимает, что происходит, но и он охвачен беспокойством и ворчит что-то себе под нос.
— Красиво, нечего сказать! В деревне несчастье, а от меня скрывают.
Мать и тетя пытаются оттащить ее от окна, но в это время появляется жена Бартелеми со всеми шестью детьми.
Колокол все звонит: удар, еще удар, затем еще и еще… Жена Бартелеми одного, самого маленького ребенка прижимает к груди, другого, который только учится ходить, держит за руку, еще двое идут сзади, держась за ее юбку.
Шестеро детей...
А вот Нанда со своей палкой, Тереза узнает его.
Носилки приближаются. Они — в центре внимания всех людей, находящихся на улице и высунувшихся в маленькие, низкие окошки; бородатые и безбородые, с густыми шевелюрами и наголо остриженные, с длинными распущенными или собранными в пучки волосами, брюнеты, шатены и блондины — все смотрят на неподвижного Бартелеми, и еще на Нанда.
— О, красиво, нечего сказать! — опять кричит Тереза. Затем, обращаясь к Нанда, который как раз поравнялся с ее окнами:
— Скажите, что случилось?
В это время носилки проплывают под окном; Бартелеми виден теперь во весь рост: он неподвижен, лицо закрыто; рыдает его жена, слезы текут по ее щекам, она глотает их, не утирая, слезы капают ей на грудь, оставляя темные пятна на серой блузе.
Одни женщины в отчаянии заламывают руки, другие прижимают их ладонями к вискам и горестно раскачиваются; мужчины, наоборот, опускают головы — это председатель, Жюстен, Ребор, Нанда и еще несколько — их немного, ведь большая часть их погибла там, наверху; это совсем маленькая деревня, и теперь в ней остались лишь козы, женщины, дети да старики; носилки все приближаются, вот они уже прямо под окном Терезы; и она опять обращается к Нанда:
— Скажите, что с ним? — Она имеет в виду Бартелеми. — Он что, умер? Это правда, Морис Нанда?
Нанда проходит мимо, стуча палкой, даже не обернувшись в ее сторону.
— Почему он мне не отвечает? Как странно... Что с ними со всеми? Послушай, Жюстен!
Но Жюстен тоже проходит мимо, будто не слышит ее.
Одна из женщин смотрит наверх, на Терезу.
— Ты что, еще ничего не знаешь?.. Господи!
Она замолкает, не договорив, как будто тут же и забывает о Терезе.
Опять бьет колокол...
— Не стой раздетая у окна, ты простудишься, — говорит Филомена, — я тебе все объясню....
— Что ты мне объяснишь?
Но объяснение уже само влетело в раскрытое окно:
— Гора упала, гора, — говорит одна из женщин.
— Какая гора?
— Дьявольские Проказы.
— Куда же она упала?
— На Дерборанс.
— А как же они?.. — спрашивает Тереза. И вдруг она начинает смеяться: — Гора! Где же это видано, чтобы горы падали!
Но смех ее резко обрывается.
— А Антуан? Где он?
И она кричит в отчаянии:
— А-а-а... Антуан, родной мой! Антуан, любимый...
Позже было подсчитано, что масса обвала составила около ста пятидесяти миллионов кубических метров; а такая масса горной породы, рухнувшая вниз, конечно, должна была произвести изрядный грохот. И грохот действительно был сильный, и слышен он был по всей долине, простирающейся на два лье в ширину и не менее пятнадцати в длину. Но люди не сразу уяснили себе природу этого грохота.
Сейчас новость распространялась очень быстро, несмотря на отсутствие телеграфа, телефона, автомобилей. Страшная весть передавалась из уст в уста: «Рухнула гора».
Она достигла Премье и Аира почти одновременно: ее принес Дзозе. Он стоял у источника, и пока его умывали, новость слетела с его уст и разнеслась по деревне, от дома к дому.
Купол неба все так же клубится и ослепительно блестит над головой у людей; а под ним, внизу, во все стороны разносится, бежит страшная весть.
Сначала она бежала по дороге, потом свернула с нее в сторону.
Она несется вниз сломя голову, перепрыгивает через живые изгороди.
Мужчина, занятый починкой изгороди, поднимает голову: «Что случилось?» — «Гора...» — «Какая гора?» — «Дерборанс..»
Ящерицы, греющиеся на солнце среди камней, в испуге прячутся в щели.
«Дерборанс...» — весть спешит дальше, к обширной долине, неожиданно открывающейся взору между двумя плотными рядами сосен; она вприпрыжку несется вниз по крутому склону, через виноградники, к Роне, белым пламенем полыхающей в ослепительных лучах солнца.
Вон там — небольшой поселок. К одиннадцати часам туда верхом на лошади поднимается врач, приладив сзади к седлу мешочек с инструментами..
И вместе с ним туда еще до полудня добирается новость, вызывая оживленные дискуссии в кафе на площади, где угощают чудесным местным мускатом, темно-красным, почти коричневым, с терпким привкусом и сильным ароматом.
— Дерборанс!
— Кажется, погибли все до одного!
— А скот?
— И скот, конечно!
Люди выходят на улицу, всматриваются в даль; но отсюда они ничего не могут рассмотреть. Совсем ничего! Только высоко-высоко, на западе — небольшое сероватое, прозрачное как кисея, облачко, повисшее в небе за горными пиками.
К шести часам вечера наверху оставалось лишь пять-шесть жителей Замперона, в их числе — одна женщина. Они пустили скот пастись на лужайку тут же возле хижин, чтобы не отвлекаться на них, а сами взялись за молотки, кирки и лопаты, пытаясь освободить перекошенные двери и залатать крыши.
Вскоре появились двое мужчин из Анзенды; им пришлось долго идти в обход, чтобы обойти место обвала.
Они приблизились и молча смотрели на замперонцев; те тоже долго не произносили ни слова. Затем все они начали качать головами, вздыхать, произнося: «Да...»
— Какое несчастье! — говорили вновь прибывшие. — Удалось кому-нибудь спастись?
— Одному.
— Одному?
— Да, только одному! Да и тот в таком состоянии… Его понесли вниз.
Они с трудом понимали друг друга, так как говорили на разных диалектах.
— Мы пришли узнать, не нужна ли вам помощь. Мы могли бы прислать к вам группу.
— Да нет, что вы, спасибо... Сами управимся... А что касается тех, — кивнули они в сторону Дерборанса, — то им уже ничем не поможешь.
Они уселись все вместе на завалинке, на солнце, чтобы выпить водки, которую мужчины из Анзенды принесли с собой; в это время показались немцы из Сенеча; они спускались по крутому склону, как по веревочной лестнице, — один за другим, то скрываясь за белыми облаками, то вновь появляясь.
Наконец, они подошли к остальным; говорили они только по-немецки, поэтому пытались объясняться жестами; так собрались вместе представители трех местностей; ведь Дерборанс — это как раз то место, где сходятся их границы: на западе — Анзенда, на северо- востоке — Сенеч.
Усевшись в ряд, они передавали друг другу флягу, глядя прямо перед собой на противоположный берег потока, на выступ скалы, где молодые сосны были все до одной повалены и уложены в одну сторону: одни были сломаны у самой земли, другие — посередине ствола, как бывает, когда в засуху косят пшеницу плохо наточенной косой.
Они что-то говорили, каждый по-своему.
Передавали друг другу флягу и смотрели на обнажившееся дно, по которому еще вчера несся бурный поток: крупные камни уже совсем просохли, и между ними, как стекла очков, поблескивали лужицы. В ушах у людей все еще звучал мощный рев потока, они бессознательно прислушивались, силясь уловить его, и воцарившаяся непривычная тишина казалась неестественной, но постепенно подчиняла их себе.
И мало-помалу разговоры смолкли; люди тронулись в обратный путь, в Сенеч и в Анзенду.
А в Аире в этот день было очень многолюдно. Сюда пришли жители Премье, и с ними — кюре.
Вскоре после полудня прискакал на взмыленном коне и доктор.
У одного молодого человека лет двадцати, Пласида Фелей, была сломана рука; он сидел на кухне, а доктор, вооружившись специальными дощечками и бинтами, вправлял ему кость.
Двое мужчин держали его за плечи и за ноги.
Потом доктор направился к постели, куда уложили Бартелеми, приложил ухо к его груди: никакого стука, тишина. А народ все прибывал.
Принесли зеркало, поднесли ко рту Бартелеми, предварительно потерев о колено — поверхность его осталась гладкой и блестящей.
Доктор выпрямился, покачал головой:
— Да-а-а...
Раздалось три протяжных жалобных крика; люди на улице останавливались:
— Это жена Бартелеми, — говорили они.
Доктор вместе с несколькими мужчинами нагрузили провизией мула и собирались отправиться в Дерборанс, когда явились представители властей из города. Они принялись расспрашивать Бьола, но тот лишь повторял:
— Сами увидите... Там одни камни, огромные камни… В два-три раза больше наших домов. . Они завалили Лизерну… Они перелетели через пастбища... Что же там могло уцелеть?..
— А как же Бартелеми? — спрашивали его.
— Дело в том, что его хижина стояла в стороне от остальных и немного выше. . Но и ему тоже досталось, как видите. Для него было бы лучше, если бы его убило сразу.
— Сколько же человек погибло?
— Девятнадцать... Пятнадцать — из Аира, и четверо — из Премье... .
— А скота сколько?
— Да, наверно, не меньше полутора сотен голов… Не считая коз. .
И группа людей тронулась в путь, не теряя времени на разговоры.
По всей деревне слышны причитания и плач: и в этом доме, и в том, и дальше... А тут слышится смех. Говорят, это смеется жена покойника, повредившаяся в уме.
По деревне ходят незнакомые люди; они останавливаются то у одного, то у другого дома, смотрят, качают головами.
А старый, выживший из ума Жан Каррю продолжает прогуливаться по деревне. Иногда он останавливается и ворчит что-то себе под нос.
Горе вошло в десяток домов, даже больше. Повсюду слышны голоса, крики, плач.
Обвал в Дерборансе произошел двадцать третьего июня, всего через десять дней после того, как туда поднялись люди.
— Ах, если бы они немного повременили…
— Ничего не поделаешь. Они поднялись в горы как обычно, в срок.
Мать и тетя силой уложили Терезу в постель и не отходили от нее.
— Я не верю во все эти сказки! Это неправда, — повторяла она.
В дверь то и дело стучали, но Катрин никого не впускала.
— Нельзя, нельзя, не входите, пожалуйста, — говорила она, — лучше ее сейчас не трогать.
Люди, проходя мимо ее дома, говорили:
— И здесь тоже. . Да, да, двое... Брат и муж... Брат матери и муж дочери..
— Антуан Пон.
— Да, и Серафен Каррю.
Так постепенно все погибшие были названы по именам и пересчитаны.
— Говорят, она ждет ребенка...
В кастрюльке над очагом закипала вода... Она лежала в постели..
— Послушайте, да где же это видано, чтобы горы падали ни с того ни с сего?. Не смешите меня..
Она металась. На лоб ей положили прохладный компресс, так как у нее, кажется, начинался жар.
— Если горы вот так будут падать, то что же будет с нами со всеми? Ведь здесь кругом одни горы...
Она просила:
— Уберите этот компресс.
Плачущая Филомена уговаривала ее:
— О, ради бога, Тереза, прошу тебя!
— Оставьте меня в покое. Я прекрасно себя чувствую..
— Но послушай! Это ведь касается не только тебя.
— Кого же еще? — Она затихает, думает. Потом вдруг спрашивает:
— Кто это там шумит?
— Люди.
— Какие люди? Чего они хотят?
— Они приходят справиться..
— А! Так, значит, это правда... Все эти люди там… Так это правда? Гора... Мама, а ты, ты веришь, что он умер?
— Никто пока ничего не знает. Нужно подождать. Они ведь только недавно ушли. .
— Кто?
— Доктор и полиция...
— А, нужно подождать… Но сколько ждать?
— Они вернутся завтра или послезавтра. Тебе скажут всю правду, обещаю.
— О, это неважно. . Зачем они пошли туда? А можно мне пойти с ними?
Она села на кровати. Обе женщины подбежали к ней, схватили за плечи с двух сторон, насильно уложили.
— Господи, о чем ты говоришь, доченька! Ну чем же ты сможешь там помочь? Нужно ждать, поверь мне. Все ждут. А что же еще нам остается? Что остается, бедняжка моя?..
Слезы текут по щекам Филомены:
— Ты ведь должна думать и о нем.
— О ком?
— О малыше, который должен родиться.
Она подчиняется, позволяет уложить себя на подушки. Она лежит спокойно, скрестив руки на груди. Горы уже начинают розоветь. . Но они падают на нас! Горы так красивы. . и так коварны.
— А если у меня будет ребенок, ребенок Антуана? Я ведь знаю, что он никогда не вернется. Но тогда мой ребенок будет сиротой, да? Он уже стал сиротой, еще не родившись?. А Антуан был бы так счастлив! Я бы ему шепнула на ухо наш секрет... А теперь я уже ничего ему не скажу. Он так и не узнает никогда. Как странно..
И вдруг она кричит:
— Но я не хочу! Не хочу! Что это за ребенок — без отца?! Я не хочу его! Избавьте меня от него! Избавьте!