Дождь начался ещё в Лаояне и до Янтая дошёл с ним вместе.

Соломатин остался в Лаояне до утра; Волкова, Аскинадзе и Огнева отправили обратно тем же ездовым, что вечером привёз Григорьева. Поезд был интендантский — четыре теплушки и платформа с парусиной поверх ящиков. Огнев устроился у двери, шашку зажал между колен, кофейник без ручки сунул за пазуху и сидел, как сидят люди, у которых в кармане лежит чужая вещь. Кофейник в Лаояне Берсенева ему не отдала и не задержала: посмотрела на него один раз, кивнула, ничего не сказала. Огнев понял это как «несите обратно» и понёс.

Дождь шёл по крыше теплушки одной нотой, без перебоев.

К станции Янтай подошли в начале третьего ночи. Часовой у шлагбаума был не Долгушин — рябой, в широком капюшоне поверх фуражки; подобрался, отдал честь. Сапоги у него были в свежей грязи. Прошли молча.

У штабной палатки горел фонарь, плотно, без подскока. На столе, под журналом батальона, у самого края, лежал пакет: серая бумага, синий шнурок, две печати — крупная штаба указанной дивизии и поменьше, тонкого воска, личная.

— Привезли с поездом четырнадцать тридцать, — сказал Аскинадзе. — Я расписался. Курьер был обозный, под расписку с двумя печатями. Я в лагерь его не пустил, перебил у шлагбаума. Уехал в шестнадцать обратно.

— Хорошо.

— Я его не открывал.

— Я понял.

Лист был короткий — шесть пунктов плотным канцелярским почерком. Волков прочёл его подряд, взглядом артиллерийского командира; потом — медленно, глазами пехотного офицера, у которого батальон.

Первый пункт — координаты и стыки. Семнадцатого апреля, к шестнадцати, занять район отметки двадцать четыре и три, Сяомяоцзы, в трёх верстах северо-восточнее Кудяйцзы; за обратным скатом высоты, по фронту полтора версты, в глубину триста саженей. Справа — стык с третьим батальоном восемнадцатого полка указанной дивизии; слева — конно-сапёрный взвод первой армии. Полевой телефон — на наблюдательный пункт командира дивизии генерал-лейтенанта N через узел связи; фамилия стояла в самой бумаге, твёрдой штабной рукой.

Второй пункт — задача на восемнадцатое. Оставаться во втором эшелоне ударной группы центрального направления; в случае выхода частей первого эшелона к рубежу ручья южнее Кудяйцзы — выдвинуться в их поддержку по вспомогательной оси.

И — третий пункт. Ради которого был приложен тонкий лист «П-1».

«В зависимости от развития обстановки на правом крыле армий — задача батальона может быть переменена с центральной оси на содействие частям правого крыла, по особому распоряжению командующего, в направлении на север от исходного, через мост у деревни Сяохэ, с приданием на день предположительно одного эскадрона из конницы Ренненкампфа. Об этом — отдельным приложением П-1; до исполнения распоряжения — не доводить ниже офицеров батальона.»

В «П-1» были координаты моста, расчётное время прохода — четыре часа усиленным маршем — и условные слова: одно приходящее, одно ответное.

Волков прочёл «П-1» сухо, не задерживаясь. Положил оба листа рядом.

Постоял.

Это была та же мысль, что в поезде восьмого. Только сказанная другим человеком — на этот раз бумагой. На бумаге было написано «может быть переменена»; и формула «может быть переменена» в штабной бумаге означала не «возможно, но маловероятно», а — «по-всякому возможно, и в это уже работают». Иначе — приложений не пишут.

Демонстрация на правом крыле была сокращена. Тут штаб не лгал. Но генерал-лейтенант N держал отметку двадцать четыре и три не как центральный батальон второго эшелона, а как петлю: одной ногой в центре, другой — повёрнутую к мосту у Сяохэ. Туда шла северная дорога.

Двойной замах. Разом по обоим направлениям. И батальон в центре — это батальон, который с исходного снимут на правый, как только там что-то откроется.

— Огнев.

Огнев у полога поднялся.

— Вели Ржевскому быть у меня к шести. Аскинадзе — с пяти тридцати. Курапову — после Аскинадзе. Дебогорию — после Курапова. Свиридову — после Дебогория. Калачёву — последним; в семь.

— Слушаюсь, ваше благородие.

— И спать иди.

Огнев вышел, по дороге расправил один ус, не другой.

Аскинадзе ждал в проёме.

— Аскинадзе. В этом пакете два листа. Один — лицевой, с шапкой и подписью. Второй — приложение, без шапки. Лицевой утром на разводе: пункты с первого по четвёртый; пятый и шестой — для офицеров рот, тихо. Приложение — никому. Оно у меня.

— Понял.

— Завтра, после развода, до выхода в исходное — со мной отдельно полчаса. Без чая.

— Слушаюсь.

— И ещё. — Волков отложил оба листа. — Если нас завтра в шестнадцать поднимут с центральной оси, это будет не неожиданность. Я вам это говорю сегодня, чтобы завтра вы не оборачивались с вопросом в глазах. У вас в глазах в этот момент должны быть только направления.

Аскинадзе помолчал секунду. Это была не пауза непонимания.

— Я знаю, какой строй пойдёт куда надо. Я ваш строй знаю.

— Хорошо.

Аскинадзе вышел.

Волков потушил лампу не сразу. Достал из тонкой папки без надписи личный лист — на нём с пятнадцатого числа стояло семь строк. Прошёлся по строчкам глазами; не для того, чтобы дописать. Восьмая строка не пишется в день, когда штабная бумага только что подтвердила подозрение. Она пишется, когда приходит за ней материал, — а материала ещё не было. Был только лист, который ещё ничего не знал.

Положил лист обратно.

Потушил лампу.

Под левой ключицей было ровно. Не тёплая нота, не холодный участок: тихо. Он отметил это и не стал удерживать.

Светало в шестом часу с минутой. Дождь к рассвету унялся; по плацу стояли мелкие лужи, чёрные от прибитой грязи. Кухни дымили низко.

Аскинадзе пришёл без двух минут пять тридцать; правый сапог в свежей глине — был на полосе.

— Все четыре захода стоят. Свиридов вчера на третьем подтянул нижний ряд; от дождя просел, выправил. Прохоров ночью не ходил.

— Хорошо.

Волков отошёл к карте. Карта лежала придавленная по углам тремя камешками и отвёрткой Ерёмина. Кудяйцзы был обведён карандашом с ночи; от него — Сяомяоцзы; кольцом — полоса в полторы версты по фронту, в триста саженей в глубину. К северу — овраг; за ним пунктир северной дороги; на пунктире, ещё севернее, — мост у Сяохэ.

— Маршрут до исходного — от полудня до пятнадцати тридцати. Идём в одну колонну до развилки за пакгаузом; на развилке вторая рота с пулемётной командой Воронина уходит вправо, обратным скатом, выходит в исходное с северо-востока. Им — десять лишних вёрст. Налегке, с одним «Максимом» на повозке. Остальной батальон — прямо. У Сяомяоцзы развёртывание со стороны юга; Ткачёв на правом фланге, Мещерский в центре, четвёртая рота — во втором эшелоне.

— А Ржевский?

— Выходит за час до нас, без шума. Встанет на обратном скате к северу от Сяомяоцзы; наблюдательный — на гребне в двухстах шагах вперёд. Сегодня он у меня без нас на два часа раньше, и хорошо.

— Понял.

— И ещё. Одна вещь, которой нет в развёртывании на бумаге, но которая будет.

Аскинадзе коротко поднял глаза. Это и был тот взгляд, которого он стоил.

— На правом фланге исходного, за Ткачёвым, — Волков провёл пальцем от Сяомяоцзы к северу, к пунктиру, — должна стоять одна рогожка в кустах, два подносчика, ящик с гранатами, и при них ефрейтор. Без сценического значения. Просто стоит. Это не для развёртывания. Это — на случай, если нас в шестнадцать поднимут не на юг, а на север.

Аскинадзе смотрел на палец. Палец стоял на пунктире. Он ничего не спросил.

— Поставит Кравченко, — сказал Аскинадзе. — Без шума. Из четвёртой роты.

— Из четвёртой. Ефрейтор — Гладких.

— Хорошо.

— Аскинадзе. Сегодня — день, когда у вас и у меня глаза должны быть короткие. Не вперёд далеко. На сапоги, на повозку, на провод, на лицо младшего. До шестнадцати — не дальше шестнадцати.

— Хорошо, Дмитрий Алексеевич.

Это было первое «Дмитрий Алексеевич» с пятницы.

Курапов пришёл с журналом в клеёнке и узкой тетрадкой в зелёной обложке: «обход».

— Ваше благородие. Обход закончил вчера к восемнадцати. Сегодня перепи́сан.

— Цифру.

— По всем шести ротам и команде, плюс пулемётная и сапёры, плюс санитарная — итого шестьсот двадцать. По вечернему освещению или в темноте без фонаря на двадцати шагах не различают пятеро: Прохоров, Аникин из третьей, Чернышёв из пятой, Семихатко из второй, Гнусарёв из санитарной. — Курапов посмотрел в свою тетрадку. — Шестой — есть, но не уверен. Долгушин Иван, четвёртая. Отвёл глаза дольше нужного, когда я ему фонарь над ухом провёл; но когда поставил перед свечкой — увидел.

— Это значит шесть.

— Я в журнал поставил пять. Шестой — без пометки, до повторного. У него в Семипалатинской с детства всё было в порядке; здесь — третья неделя.

— Ставь шесть. Долгушина — на повторный осмотр после семнадцатого. Сегодня он в строю.

— Слушаюсь.

— Анна Игнатьевна?

— Список её ушёл в Харбин шестнадцатого утренним. Старшему фельдшеру санитарного поезда напишет отдельно — про паёк. Для нас.

— Хорошо. Прохоров?

— На первой смене у санитарной повозки, с Глушковым. В строй после семнадцатого, на повозку с ранеными, не самостоятельно.

— Курапов. К восемнадцати у тебя в журнале должны лежать: список «без курицы»; формула пайка — твоей рукой; распоряжение по подносу света на эвакуации. Если в восемнадцать журнал заполнен — я не приду. Это будет лучшее, что у нас сегодня случится.

Курапов поклонился и вышел. Тетрадку с зелёной обложкой держал двумя ладонями, согнув в одной плоскости.

Дебогорий вошёл, бледный с лица. На рукаве — свежий йод; на правом плече гимнастёрки — пятно ружейного масла.

— Два устойчивых, один условно годный. Четвёртый ствол не доведён. Запальник в нём подменил вчера; даёт разнобой. К полудню разберу, к четырнадцати соберу. Если успею — к пятнадцати один из стволов на марше беру. Если не успею — три.

— Бери три. Четвёртый — оставь в мастерской под брезент, в журнале одной строкой: «не доведён, оставлен в Янтае под охраной мастерской». Подпись твоя.

— Слушаюсь.

— На марш — со вторым отделением четвёртой. Кравченко знает.

— Знает.

— Дебогорий.

— Да.

— Спасибо.

Дебогорий поднял глаза. Слово «спасибо» было редкое в речи Волкова, и он услышал его не сегодня впервые, но сегодня — в первый раз в это утро.

— Слушаюсь, — сказал он.

Свиридов пришёл сразу за ним. Гимнастёрка без шинели, ладони в свежем красном от молотка.

— Все четыре захода. Кольев в запас — двенадцать. Молотков — четыре. Проволоки — три бухты, четвёртая початая.

— Свиридов. На марше — с тобой одно отделение из третьей. Перед самым исходным, ты с ним встанешь у поворота северной дороги, в кустах за оврагом. Два колышка, две растяжки метров по двадцать. Не заход. Просто две растяжки. Если кто-то ночью сюда пойдёт — споткнётся и крикнёт.

Свиридов оглядел пустой край стола.

— Это пустой ряд, ваше благородие, или это не пустой ряд?

— Это пустой ряд. Для своих.

— Понял.

— Если кто-то спросит, зачем эти две растяжки на нашей же стороне, — ответ один: «Распоряжение командира. Стоят, потому что стоят».

— Скажу так.

Калачёв пришёл в семь. В журнал по строю он поставил две росписи разом — за пятнадцатое и шестнадцатое; ошибочную санитарную отметку Курапов уже исправил. Численность держалась — шестьсот девять в строю плюс восемнадцать офицеров. Температурящих сегодня не было.

— По строю будет исполнено, ваше благородие.

— Хорошо. Калачёв. Сегодня ты с Аскинадзе, по правую руку. На переправе, на пакгаузе, у Сяомяоцзы — у меня. До шестнадцати ты мои глаза по строю. После — глаза твои.

— Понял.

Ржевский опаздывал. Это случилось в первый раз за восемнадцать дней.

Он вошёл в семь четырнадцать; шинель в дождевых каплях, на левом сапоге свежая глина с обратного ската.

— Прошу прощения, Дмитрий Алексеевич. Провод тянули сапёры дивизии не от того узла; пришлось переразметить от моей крайней разводной; добавилось двести аршин. Оба запасных конца у меня.

— На наблюдательный?

— К девяти. До их узла — к одиннадцати. На исходное идём за час до батальона. Четыре трёхдюймовки, две горные. Погреба пока наполовину; остальное — на повозке, под парусиной.

— Четвёртая трёхдюймовка идёт?

— Идёт. Затвор переменён в среду.

— Ржевский. Если в шестнадцать у меня тут идёт направление не на юг, как написано, а на север, мост у Сяохэ, — у вас сколько времени на перевод направления огня? От моей команды до первой пристрелочной?

Ржевский поглядел на пунктир. Смотрел сухо, без вопроса в глазах.

— Сорок минут. Если у вас на гребне сидит наблюдатель с двумя вешками и провод цел.

— Это много.

— Это так. От обратного ската на новое направление — считай, батарею переразвернуть полностью. Я могу подготовить вторую разметку заранее, к пятнадцати, в темноте. Но это две вешки на гребне в видимости с вашего наблюдательного. Если их кто-то увидит со стороны японцев, мне завтра объясняться.

— Поставьте вешки. Если будут спрашивать, у меня объяснитесь не вы, а я.

Ржевский шевельнул правой бровью — это был его «понял».

— Бумага под это есть?

— Сейчас будет.

Волков взял лист, написал три строки: «Распоряжение по артиллерийскому приданию. Подготовить вторую разметку огня по северному пунктиру в направлении моста у Сяохэ. Срок — пятнадцать ноль-ноль семнадцатого. Подпись — В.»

Ржевский забрал листок. Сложил пополам, пополам ещё, спрятал в нагрудный карман гимнастёрки.

— До исходного, — сказал он, выходя. — В пятнадцать ноль-ноль я у вас на наблюдательном.

Дождь к десяти ушёл. Небо к северо-востоку светлело по полосам, рваным, как штопаный парусиновый край.

Батальон вышел в одиннадцать пятьдесят. Аскинадзе прошёл по ротам с короткой выпиской — пять пунктов, шестой для офицеров рот тихо. Калачёв стоял на левом краю плаца, считал глазами; журнал лежал у него за спиной, в шинели, и при шаге ходил по сукну.

Колонна шла плотно. Шинели на все пуговицы — по сырости, не по параду. Сапоги новые из подарка Берсеневой — на восьмерых.

На переправе через ручей задержались на восемь минут — повозка с горной пушкой села колесом в размытый край. Огнев прошёл вперёд, выдернул колесо вместе с ездовым третьей роты; ездовой взял руку Огнева в обе свои, как берут у старшего, чьи руки знают дело.

Через двенадцать вёрст прошли пакгауз. После пакгауза — развилка. Воронин со второй ротой и одним «Максимом» свернул вправо; Аскинадзе подъехал, передал короткое слово: «выходи северо-восточным». Воронин выслушал, поднял правую руку, опустил.

Колонна разделилась.

К двум пополудни прошли поворот на Кудяйцзы. Деревня стояла на правой стороне дороги — низкие крыши, глиняные стены, во дворах ни души: жителей свели в тыл за неделю.

За Кудяйцзы дорога шла в подъём.

Сяомяоцзы было видно с гребня — невысокая возвышенность, кустарник в южной части, голый склон к северу. Отметка двадцать четыре и три — холм с рваной вершиной, как шапка, с которой стянули один край. За холмом угадывалась северная дорога; за ней, в дымке, — поворот на Сяохэ.

На обратном скате стояли четыре трёхдюймовки. На гребне — землянка с двумя амбразурами и крышей в четыре вершка. От землянки вниз к батарее шёл провод, без петель.

Ржевский опустил трубу, повернулся.

— Я тут с одиннадцати. Связь есть. Пристрелка у меня — две точки у южной кромки. Вторая разметка — там, — он кивнул через плечо на север. — Две вешки в траве. Видны от моего наблюдательного, от японцев — нет. Проверил с трёх точек.

— Хорошо.

К пятнадцати ноль-ноль батальон вышел в исходное.

Ткачёв с пятой развёртывался на правом фланге, Мещерский — в центре, четвёртая, во втором эшелоне, села в полосу неровного кустарника. Кравченко прошёл с третьим отделением четвёртой к северной части исходного; рогожка с двумя подносчиками и Гладких легла так, как ложится короткое слово в большой бумаге — чтобы было видно тому, кто будет читать, и невидимо тому, кому читать не надо. Свиридов с одним отделением третьей роты ушёл к северу, к повороту, на двадцать минут; вернулся без слов, сел рядом с Аскинадзе на корточки, тихо доложил: «Стоят».

Воронин со второй ротой пришёл с северо-востока в пятнадцать сорок две.

Сапёрный офицер дивизии — невысокий, в очках, с круглой сумкой через плечо — явился к Волкову на гребень в шестнадцать тридцать; провод от Ржевского до узла связи дивизии был подключён в шестнадцать тридцать четыре. Расписался у Аскинадзе и ушёл — спокойно, без церемоний.

В шестнадцать ровно — батальон стоял в исходном.

Аскинадзе подошёл, снял фуражку, пригладил волосы у виска ладонью, надел обратно.

— Готовы, ваше благородие.

— Хорошо.

Волков прошёл вдоль строя четвёртой роты не быстро и не медленно. У левого края третьего отделения, в самой глубине кустарника, сидел на корточках Долгушин Иван — в строй вернулся со всеми, на марше прошёл без отметки. Сейчас он стянул с правой ноги новый сапог из второй поставки и щупал пальцем заднник; пятка у нового сапога шла туже, чем у старого. Долгушин поднял голову, увидел Волкова, дёрнулся вставать.

— Сиди.

— Слушаюсь, ваше благородие.

— Жмёт?

— Не жмёт, ваше благородие. Привыкаю.

— Привыкай. До завтра.

Долгушин кивнул, низко, по-мальчишески, и опустил голову обратно к сапогу. Волков пошёл дальше.

К вечеру небо к западу разъяснилось. С гребня стало видно версты на три, четыре: южный край рубежа, низкая полоса кустов вдоль ручья, серебряная нить ручья; за ручьём — голая земля, и дальше — японская сторона, где стояли две, или три, или ничего ещё толком не стояло, и об этом завтра скажет первый день.

Волков спустился к подножию. На исходном дымили низко полевые кухни — гречневая каша с салом; запах шёл тот же, что в Янтае все эти дни. Огнев сходил с кофейником без ручки за кипятком, налил в жестяную кружку.

— Чая, ваше благородие?

— Кружку.

Чая в кружке не было — Соломатин обещал привезти с очередным рейсом, но рейсы шли на Янтай, а батальона в Янтае сегодня уже не было. Кипяток Волков взял такой, как нужно.

Ржевский подошёл к нему на подножии. Снял фуражку, приложил тыльной стороной ладони к гимнастёрке у груди — не по форме, как делают, когда хочется убедиться, что нагрудный карман на месте.

— Дмитрий Алексеевич.

— Да.

— Если можно, одну просьбу.

— Скажите.

— Если у нас сегодня к ночи приедет с штаба дивизии посыльный с какой-нибудь второй бумагой, и в этой бумаге вы найдёте, что разметка моя лишняя и её надо снять, — пусть распоряжение об этом подпишете вы, а не я. Не для меня. Для моей батареи. У меня там два унтера, которые всю войну стоят, и если им их разметку разберут не по моей подписи — это снимется.

— Подпишу я.

— Спасибо.

Ржевский козырнул коротко, на полпальца длиннее обычного.

К восемнадцати раздали ужин — двойную меру; Калачёв распорядился сам, без вопроса.

Аскинадзе подошёл уже в густеющей сумерке.

— Батальон готов. Дозоры выставлены. Связь работает. На правом крыле у нас стоит то, что мы туда поставили. На левом — стык с конно-сапёрами; их офицер был у меня, расписался; человек хороший.

— Хорошо.

— Если завтра к шестнадцати у нас с центральной оси нас поведут не на юг — батальон пойдёт.

— Я знаю.

— И если потребуется не идти — батальон не пойдёт.

— Это сложнее.

— Сложнее, — согласился Аскинадзе. — Но и это — тоже.

Они помолчали столько, сколько надо. Аскинадзе пошёл к своему месту, у западной кромки исходного, где у него была развёрнута маленькая палатка — не для сна, а для бумаги.

Волков остался на подножии.

Восемнадцатое начиналось через шесть часов с минутой.

Под левой ключицей было ровно. Лист с семью строками — в Янтае; он был не из тех, что носят к рубежу первой готовности; он был из тех, что ждут, когда их вернутся дописывать.

К ночи на исходном включили один фонарь — у штабной палатки Аскинадзе; больше — ни одного. Стояла тишина того особого рода, которая бывает на позиции перед первым боем: солдаты говорили вполголоса, и от этого их голоса слышались дальше обычного.

Волков ещё раз поднялся на гребень, один.

Сяохэ в дымке уже не было видно. Пунктир дороги угадывался по светлой полосе грунта — узкой, сужающейся к северу. Где-то там, за поворотом, ничего пока не двигалось — или двигалось так, чтобы из-под Сяомяоцзы этого никто не услышал.

Опасность не была снята.

Это он понял утром, прочтя приложение «П-1» под фонарём. К вечеру это знание только заняло своё место — между ребром, где упиралась отвёртка Ерёмина, и сердцем, где — под медной иконкой — было ровно.

Под камнем у северной стороны палатки Волков сел, не раздеваясь; шинель — на одно плечо, шашку — рядом. Огнев у входа сел на свой стульчик, расправил один ус, не другой, и замолчал.

Дождь не пошёл.

К восемнадцатому над Сяомяоцзы стояло сухо.