К утру шестнадцатого апреля старого стиля над Лаояном стояло низкое небо, и над санитарной линией висел запах, в котором карболка перебивала и прелый соломенный матрас, и ту особую, ненастоящую сладость, какая получается, если рана пролежала под повязкой ночь.

Перевязочный пункт 3-й армии под Лаояном занимал бывший китайский постоялый двор — длинное саманное строение под загнутой крышей, с двумя боковыми крыльями, в которые до войны заводили мулов, а теперь внесли деревянные нары в три ряда. Пол был вытерт до сухой жёлтой древесины. По двору с рассвета мелким стуком ставили шатры — два больших, парусиновых, с белым крестом, для тяжёлых, и три малых, для лёгких и для офицеров.

Берсенева сидела у стола в первой комнате, у окна, в котором стекло было заменено тонкой промасленной бумагой. На столе стояла керосиновая лампа на медной подставке; фитиль был привинчен невысоко, чтобы хватило до полудня. Перед ней лежал список.

Список был на двойном листе. Слева — графы по фамилиям. Справа — полк, рота, ранение, ход. Берсенева писала химическим карандашом, не отрывая руки. Правый рукав у манжеты был с сегодняшним пятном йода, не вчерашним; вчерашний был на левом и уже потемнел. Она привыкла за зиму, что йод узнают по запаху раньше, чем по цвету.

Восьмой строкой ночи был рядовой Алферов, 24-го Восточно-Сибирского стрелкового полка, штыковая в живот; не дождался утра, ушёл в третьем часу. Берсенева провела карандашом тонкую горизонтальную черту и поставила сбоку точку — это значило: имя в утренний список не попадёт, оно уйдёт другой бумагой, через старшую сестру милосердия санитарного поезда.

— Двое тяжёлых, четверо лёгких, — сказала Анна Игнатьевна, входя без стука. Полевая сумка через плечо у неё была застёгнута только на верхний крючок. — Ампутация одна. Сегодня к десяти.

— Кто?

— Пятый Восточно-Сибирский, рядовой Колпаков. Левая стопа. Доктор сказал — выше щиколотки, иначе уйдёт в гангрену.

— Доктор сказал, доктор и сделает. — Берсенева перевернула лист.

— Список утром уйдёт в Харбин. — Анна Игнатьевна не ждала возражения, стояла, держась рукой за косяк двери, как держатся люди, у которых ещё двадцать дел впереди. — Я туда же впишу про наших с куриной слепотой. Третий случай за месяц.

— Третий с пятницы. — Берсенева подняла глаза. — Утром пришёл четвёртый.

Анна Игнатьевна на секунду остановилась, потом приподняла левую бровь так, как делают пожилые врачи при цифре, которая перестала их удивлять, но ещё имеет смысл записать.

— Где?

— Во втором шатре. Десятый стрелковый. Ночью у проволоки потерял дорогу, упал в сапу, рассёк лоб. Принесли свои.

— Иду.

— Я первая.

Берсенева положила карандаш ровно поперёк списка, прижала его пальцем — привычка с того ещё госпиталя, в Артуре, когда карандашей было мало и каждый держался за местом, — и поднялась.

* * *

Во втором шатре пахло иначе, чем в комнате. Здесь карболку забивал запах человеческого тела, давно не мытого, и того особого пота, который бывает у молодых, попавших на войну в первый раз: пот страха, пот зимней шинели, пот холодного риса, пот ночной работы.

Раненый лежал у дальней стенки на нарах, головой к выходу. Шинель была накинута сверху. Лоб у него был в пятнах зелёного йода и в тампонах из корпии, но марлей ещё не повязан — повязку оставили на её руки.

— Здравствуйте, — сказала Берсенева, садясь на табурет рядом.

Он повернул голову не сразу. Глаза были запавшие, тёмные, в красных прожилках от утреннего рассвета. Лет двадцати, не больше. На скуле — ссадина суточная, рыже-коричневая в краях.

— Здравия желаю, сестра, — сказал он, и голос вышел обычный, деревенский, без испуга.

— Как зовут?

— Митрохин Иван, ваше благородие.

— Меня зовут «сестра». — Она расстегнула манжет, поднесла к лбу марлю с раствором. — Лежи прямо. Не дёргайся.

Он лежал прямо. Она работала. Лоб был рассечён у границы волос, неглубоко, без перелома; мякотная рана, шов на четыре стежка наложили ночью, и аккуратно, не для парада. Берсенева поправила тампоны, приложила марлю.

— На полосе оступился? — спросила она тихо, так, как спрашивают при перевязке, чтобы человек думал не о боли, а о словах.

— Так точно. У проволоки. Свои потом донесли.

— Темно было?

Он молчал секунду.

— Темно, ваше благородие. — Голос упал на одно слово. — Я в темноте не очень.

— С какого года?

— С пятнадцати.

— Призывался по третьему разряду?

— Так точно. Дома сказали — годен.

— Дома всегда говорят — годен. — Берсенева закрепила марлю двумя витками бинта вокруг головы; узел увела на затылок, чтобы не давил на лоб. — Печёнки, морковки, жирного тебе не давали в роте?

— Давали в дороге. В роте — каши с салом.

— Вот тебе и каши с салом. — Она поднялась, отступила на полшага. — Лежи до полудня. К полудню зайдёт фельдшер. Ходить не пробуй.

— Слушаюсь, сестра.

В дверях шатра она встретила Анну Игнатьевну. Та стояла, не входя, с тонким серым листом в руке.

— Митрохин Иван, десятый стрелковый, Курская губерния, — сказала Берсенева, проходя мимо. — Куриная слепота с пятнадцати лет. В роте — кашу с салом.

— Запишу, — сказала Анна Игнатьевна. — Список утром уйдёт.

— Не утром. Сегодня. С Соломатиным.

Анна Игнатьевна остановилась на полсекунды, поправила сумку на плече. Этого жеста хватило.

— Сегодня.

* * *

Соломатин в Лаоян ходил раз в три дня — по понедельникам, четвергам и воскресеньям. Сегодняшний приход был сверх оборота, в субботу, потому что снабжение перед готовностью у батальонов передвинуло ритм. Поезд снабжения подходил всегда к одиннадцати с минутами; гудок было слышно за полверсты до пакгауза, и старшая сестра милосердия санитарного поезда, Софья Васильевна, выходила к нему на платформу первой, потому что Соломатин — Берсенева это понимала, не спрашивая — на пункт никогда не приходил один.

Сегодня гудок прошёл на полчаса раньше обычного.

Берсенева услышала его, не отрываясь от ампутации Колпакова. Она стояла слева от стола, держала стопу — выше щиколотки, как сказано, — и смотрела в лицо рядового, который уже не смотрел никуда. Доктор Никольский работал быстро. Анна Игнатьевна подавала. Гудок прошёл за саманной стеной, два раза, как всегда, и Берсенева отметила его не сознанием, а тем участком памяти, который у медицинских сестёр заведён для расписания.

— Готово, — сказал доктор Никольский. — Перевязка ваша.

Через четверть часа стопу Колпакова унесли в обозную сторону, во вторую яму. Колпаков пришёл в себя на десять секунд, успел сказать: «Мать», — и снова ушёл. Анна Игнатьевна стояла у его головы и ждала, пока пульс не поднимется до сорока пяти. Поднялся.

К двенадцати на крыльце пункта стоял подъесаул Соломатин.

Берсенева увидела его впервые так близко — в санитарном поезде Софьи Васильевны она его всегда видела со спины, через окно, или в фуражке без значка. Сейчас он был в синем казачьем чекмене с жёлтым кантом по борту и в фуражке с белым верхом, чуть тронутой угольной сажей в околыше; невысокий, плотный, с серым лицом дорожного человека и со светлыми, уставшими глазами, в которых не было ни любопытства, ни просьбы. Возраст определить было трудно: между тридцатью пятью и сорока пятью; бороду брил коротко.

— Наталья Дмитриевна, — сказал он, козыряя. — От Софьи Васильевны — три ящика бинта, два ящика йоду, один ящик корпии в малых пачках, два мешка ваты. Распиской — у меня.

— Спасибо, Александр Парфёнович.

— И ещё. — Он поглядел в сторону станции, потом на неё. — С нами ехал капитан Волков. От Янтая. Сходит у развилки, к двум часам — будет здесь.

Берсенева смотрела ему в лицо. Он смотрел в её. Это было не «новость для сестры милосердия». Это была форма уважения от человека, который на интендантской службе третий год: предупредить заранее.

— Понятно, — сказала она. — Спасибо, что предупредили.

— Я думал — из вежливости.

— Вежливости в этом достаточно. Что у Софьи Васильевны?

— Отдыхает. Утром принимала с Дашичао. Тяжело принимала.

— Передайте, что список я сегодня к ней пришлю отдельно.

— Передам.

Соломатин козырнул ещё раз и пошёл с двумя ездовыми принимать бинт. Берсенева вернулась в первую комнату и села к столу. Карандаш под её пальцем чуть сдвинулся с линии. Она вернула его на место.

Анна Игнатьевна стояла у окна. Она не оглядывалась.

— Слышала, — сказала она.

— Я знаю, что слышала.

— Я чая ставить не буду.

— Не надо.

Анна Игнатьевна повернулась. Лицо у неё было такое, какое бывает у медиков, когда они знают, что человеку напротив сейчас не до медицинских формул, но и не до сочувствия.

— Утром придёт ещё один, — сказала она. — Девятнадцатый стрелковый, ранение в бедро, на санях. Везут через нас. К часу.

— Хорошо.

— И с куриной слепотой я схожу к старшему фельдшеру. Если он скажет про пайки — спишусь с Харбином сегодня сама.

— Спасибо.

Анна Игнатьевна вышла. Берсенева взяла лист — не тот, утренний, для Харбина, а другой, плотный, серый, на котором сегодня писать ничего не успели, — и положила перед собой. Отметила сверху дату: «16 апр. 1905».

Потом она сидела минуту, не двигаясь. На тыльной стороне правой ладони у виска осталась тонкая прядь — выбилась во время ампутации; она убрала её привычным жестом, не глядя в зеркало, потому что зеркала в этой комнате не было.

«Не загадывай дальше Лаояна», — подумала она; но это было слабее того, что она когда-то сказала ему вслух, и она мысленно поправила себя.

«Не загадывай дальше Петербурга».

Эта мерка была её собственная, и работала она не для него, а для неё.

Она положила карандаш ровно поперёк листа.

* * *

К двум часам пополудни ветер сменился, и облако поползло с северо-запада, со стороны Янтая. Запах со двора стал острее: к карболке прибавился запах сырой земли, выбитой колёсами. Берсенева услышала шаг у крыльца раньше, чем стук в косяк двери.

Шаг был ровный, без усилия, и чуть медленнее, чем шаг человека, который только что сошёл с лошади.

— Можно?

— Пожалуйста, Дмитрий Алексеевич.

Он вошёл и снял фуражку. Шинель была застёгнута на все пуговицы, шашка при нём, на левой; правая — в перчатке, левая — без. Лицо было серое от пяти янтайских дней, какие она видела раз в ноябре в Артуре и узнала бы теперь и в темноте. Под глазом — узкая, не вчерашняя тень.

— Здравствуйте, Наталья Дмитриевна.

— Здравствуйте.

Они стояли друг напротив друга, и ничего лишнего ни один не сделал. Она не подошла; он не подошёл. Это было не от холода. Это было от того, что при двух свидетелях — Анна Игнатьевна вошла за ним, с описью в руках, и встала в дверях, — личных движений в перевязочном пункте 3-й армии быть не должно.

— Я по делу, — сказал он, и это было первой настоящей фразой, и обоим было от неё легче.

— Слушаю.

— Батальон выходит в исходное в воскресенье, к четырём пополудни. Под Кудяйцзы. По эвакуации — у меня нужно согласовать линию.

— Ваш фельдшер?

— Курапов. Но Курапов остаётся при батальоне; он понесёт первый эшелон у себя. Через семь вёрст у меня — переправа, через двенадцать — пакгауз, дальше — ваша линия. Я хочу узнать, через какой пункт принимаете вы.

— Через тот, что вы видите. Но если у вас будет двадцать носилок одновременно — не примем здесь. Нужна вторая ось. — Берсенева взяла со стола лист, положила перед ним. — Здесь по числам — что мы можем за сутки. Полно у нас на двенадцати, тяжело — на восьми. Дальше — санитарный поезд Софьи Васильевны, на станцию.

Волков читал. Он читал быстро, как умел читать в Артуре, и так же, как там, не помечая ничего вслух. Анна Игнатьевна стояла у двери; её лицо было привычно врачебное, и она в самом деле смотрела на него «не как женщина», как Берсенева отметила про себя ещё в марте, когда они впервые вместе ехали санитарным эшелоном из Харбина.

— Если у меня пойдёт двадцать одновременно, — сказал Волков, — это у меня будет нехорошо.

— У вас может пойти двадцать одновременно, — сказала Анна Игнатьевна от двери, ровно, без интонации. — В первом бою всегда двадцать одновременно. Готовиться надо к этому числу.

— Готовлюсь.

— Тогда вторая ось — через нас, но дальше — в Харбин, по железной дороге, без перевалки в Лаояне. Список у меня пойдёт сегодня же.

Волков отметил движением головы, не кивком.

— Покажите шатры.

Берсенева провела его в первый шатёр, потом во второй. Они шли молча; Анна Игнатьевна шла за ними на полшага сзади, как полагалось, и вступала с описанием только на цифрах. Волков смотрел, как ставят носилки — где принимают, где разводят, где раздевают, где режут шинели, где списывают имя. Один раз остановился у нар Митрохина, поглядел на повязку и ничего не сказал.

— Этот — сегодня ночью с проволоки, — сказала Берсенева коротко. — Куриная слепота.

— У меня тоже — один.

— Знаю. Слышала от Курапова.

Он не повёл бровью. И опять было видно, что разговор у них служебный, и оба умеют держать его служебным до точки, после которой — иначе нельзя.

В дальнем углу второго шатра, у стены, между нар и парусиной, было место, куда не доходил ни голос Анны Игнатьевны от двери, ни стук с двора. Берсенева остановилась здесь — не потому, что выбрала, а потому, что обход здесь кончался. Волков остановился рядом. Он смотрел на парусину, она — на шинель раненого через нар.

В этом углу под левой ключицей у Волкова в первый раз с возвращения в Янтай — он сам потом не сумел бы объяснить, почему именно здесь, в шатре на саманном дворе под Лаояном, между низкой нарой и парусиной с заплатой в виде креста, — иконка отозвалась тёплой ровной нотой. Не такой, какой она отзывалась на плацу третьего апреля, и не такой, как на плацу десятого; те были плотнее, шире, рабочей. Эта была тоньше и уходила глубже под рубашку, к плечу.

Он отметил ноту, не удерживая её.

Берсенева не подняла головы. Она знала, не глядя, что он стоит на полшага ближе, чем стоял у двери.

— Через какие сроки вы ждёте? — спросила она негромко, всё ещё для службы.

— До полуночи в воскресенье — точно нет. С понедельника — первая волна.

— Готова.

Они вышли из шатра.

* * *

На крыльце пункта Анна Игнатьевна задержалась — у неё под рукой оказалась опись, и Соломатин ждал её внизу, у двуколки, чтобы расписаться. Берсенева и Волков остались на крыльце вдвоём, и эта вдвоём минута была не от чьего-то решения, а от того, как сложился день: ампутация отняла у Анны Игнатьевны пять минут больше, чем могла, а Соломатин знал свою службу и на крыльце не стоял.

Волков надевал перчатку на левую — медленно, как человек, у которого левая ладонь к перчатке привыкает дольше правой, — и глядел во двор.

— До воскресенья — полтора суток, — сказала она.

— Полтора. — Он застегнул крючок на воротнике. — Я не знаю, какие у вас будут сутки после.

— У меня будут сутки после, какие будут у вас.

— Я понимаю.

Между ними прошёл по двору ездовой с пустым ящиком, кивнул и ушёл. Берсенева убрала прядь, выбившуюся ещё с утра, тыльной стороной правой ладони — не для него; жест был старый, домашний, она его не контролировала. Волков отметил, не подавая виду.

— Дмитрий Алексеевич.

— Слушаю.

Она помолчала. Сказать ему всё, что в ней за пять янтайских дней набралось, она не могла, потому что для службы сегодня этого не было нужно, а вне службы они оба здесь не имели права быть. Поэтому она сказала то, что когда-то сказала ему в перевязочной на Тигровом хвосте, и что после этого ни разу больше не говорила:

— Не загадывай дальше Петербурга.

Он не улыбнулся. Не наклонил головы. Помедлил полсекунды и ответил:

— Слушаюсь, Наталья Дмитриевна.

Это «слушаюсь» было не служебным. Они оба это слышали. И оба сделали вид, что не слышали ничего, кроме служебного.

— У вас Огнев один на станции?

— С Аскинадзе.

— Тогда не задерживайтесь.

— Не задержусь.

Он надел фуражку, кротко козырнул и сошёл с крыльца. Анна Игнатьевна, как раз закончившая с описью у Соломатина, поднялась навстречу — он остановился, поздоровался с ней по имени-отчеству, как полагалось, поблагодарил за приём и ушёл со двора, не оборачиваясь.

Берсенева стояла на крыльце, пока шинель его не скрылась за саманным углом. Потом ещё секунду — пока не скрылся плечом Огнев, которого она увидела от станции через двор; Огнев нёс шашку и кофейник без ручки, держал кофейник тряпкой, и у Берсеневой в первый раз за день дрогнуло в правой ладони — не от слабости, а от того, что некоторые предметы умеют возвращать тебе сразу всю прошедшую зиму. Она удержала.

Анна Игнатьевна поднялась на крыльцо, не глядя на неё, и сказала ровно:

— У меня в десятом тяжёлый ушёл к двенадцати. Я переписала. Список готов. Послать?

— Послать.

— На всё про всё — ещё один, с бедра. Будет к шести.

— Я приму.

Они вошли в комнату обе. Дверь Анна Игнатьевна прикрыла за собой так же, как открывала, — без стука.

* * *

Раненый с раздробленным бедром приехал в шесть с минутами. Сани были забрызганы сверху до бортов рыжей лаоянской глиной; ездовой дрожал не от холода, а от усталости, и не сошёл с облучка, пока двое санитаров не вынули раненого на носилки.

Это был унтер-офицер 19-го Восточно-Сибирского стрелкового полка, лет тридцати, с короткой светлой бородой и серыми, уже отстраняющимися глазами. Бедро перебито выше колена — шрапнелью; жгут наложили в полевых условиях два часа назад, и эти два часа кость уже считала по-своему.

Берсенева работала с ним, и доктор Никольский работал с ним, до десятого часа. К десятому часу стало понятно, что сердце не держит.

— Имя, — сказала Берсенева тихо.

— Григорьев Пётр, — ответил санитар.

— Откуда?

— Калужская.

— Записываю.

Она записала. К одиннадцати без четверти Григорьев Пётр перестал дышать. Она провела карандашом тонкую горизонтальную черту в графе «ход» и поставила точку сбоку. Это значило: имя в утренний список не попадёт, оно уйдёт другой бумагой, через старшую сестру милосердия санитарного поезда, в Харбин, и где-то в третий или четвёртый раз за месяц вышло так, что писать одну и ту же бумагу в одну и ту же сторону приходилось дважды за сутки.

Анна Игнатьевна стояла у двери. У неё в руке был свёрнутый список — тот, утренний, с Митрохиным и тремя другими, давно готовый к отправке, но не ушедший, потому что Анна Игнатьевна решила в полдень, что лучше уйдут оба списка вечером, чем дважды поедет ездовой.

— Уходит сейчас, — сказала Берсенева.

— Ухожу.

Берсенева встала. Она прошла в первую комнату, к столу, проверила, чтобы лампа была на нижнем фитиле — на ночь хватит, — и собрала листы в одну стопку. Двойной утренний; плотный серый дневной; третий, который только что закрыли по Григорьеву. Перевязала суровой ниткой крест-накрест.

— Анна Игнатьевна.

— Да.

— Передайте Софье Васильевне: с куриной слепотой я ей напишу отдельным письмом завтра. Сегодня — этого хватит.

— Передам.

— И — спасибо.

Анна Игнатьевна на секунду остановилась в дверях. Этой секунды хватило, чтобы сказать — без слов — что ни сегодня, ни завтра благодарить друг друга им двоим не за что: они работали в одну сторону.

Она ушла.

Берсенева погасила лампу не сразу. Сидела ещё минуту, опираясь обеими ладонями о край стола, и слушала, как затихают шаги Анны Игнатьевны на дворе, как ездовой щёлкает по упряжи у двуколки, как закрывается дверь шатра.

Потом она убрала прядь, выбившуюся опять, тыльной стороной правой ладони у виска — на этот раз для себя, потому что днём она уже сделала это для другого, и ей хотелось закрыть жест на себе, — наклонилась над лампой и подкрутила винт.

Свет ушёл медленно. Двор, шатры, саманная стена — стояли.

К утру в Лаояне собирался дождь.