В понедельник одиннадцатого апреля светало в шестом часу.

Волков стоял у штабной палатки и слушал, как лагерь просыпается. На коновязи кричали тамбовским говорком на лошадь — на третий номер, который не желал брать овса. На плацу старший унтер Зябликов выводил первую роту по три. Дым кухонь стоял низко, прижатый восточным ветром.

Кружка в его руке была горячая, но не обжигающая. Огнев довёл кипяток до полезной меры — это он умел; и принёс кружку молча, поставив у ноги.

— Тихон Савельич.

— Слушаю, ваше благородие.

— Аскинадзе?

— Идёт. От второго ряда.

Шинель Огнева висела на крюке у входа, рядом с шинелью командира. До семнадцатого числа, когда бумага Якубовича говорила «без изменений», оставалось шесть дней.

Аскинадзе появился без минуты шесть. Доложился из проёма, не входя.

— Ночь без замечаний, ваше благородие. Один наш разъезд на Дашичао, отдал честь. Постороннего не было.

— Кравченко в строю?

— С шести часов. Кочнев тоже.

Волков отметил это про себя. Кочнев тоже — это значило, что фельдфебель четвёртой роты не дал старшему унтеру выйти к строю одному.

— Я сегодня в четвёртую — после Калачёва. Без свиты.

— Слушаюсь.

— На полосе сегодня?

— После полудня. Свиридов — четвёртый заход по ту сторону кола. К пятнице будет готово.

* * *

Калачёв пришёл в шесть с минутой и журнал положил на угол стола без стука обложки о доску. Журнал — самый чистый, какой Волкову случалось держать в руках за пятнадцать лет.

— По строю — без замечаний, ваше благородие.

— Гладких?

— Гладких на полосу сегодня не идёт. По распоряжению фельдшера — в палатке.

— Минаев?

— Со вчерашнего полудня в строю, жар спал.

— Сапоги?

— Двенадцать пар по списку. Замены — в работе. По расширенному — восемнадцать.

Волков расписался за десятое короткой «В.» и закрыл книгу.

— Пройди со мной к четвёртой.

* * *

Четвёртая рота стояла в три шеренги. Кочнев и Кравченко — впереди, на полшага друг от друга. Слева, дальше — поручик Виттенберг, командир четвёртой; имя Волков успел зафиксировать в третий раз за две недели и сегодня хотел закрепить на лице. Аккуратное, выбритое, без нот.

Кравченко увидел Волкова первым, но виду не подал. Колодка с двумя крестами на правой стороне груди. Складка у правой брови чуть резче, чем третьего числа в палатке.

Волков прошёл вдоль шеренг. Смотрел на руки и сапоги. У одного из бойцов второго отделения третьей шеренги — высокий, нескладный, с не успевшим залечиться синяком под левым глазом — стояла так, как стоят молодые, когда боятся сделать неправильно.

— Фамилия.

— Прохоров, ваше благородие.

— Откуда.

— Тверской губернии, Бежецкого уезда.

— Когда прибыл.

— Двадцать второго марта.

Синяк был не свежий — суточный, тёмно-сине-зелёный.

— Стой ровно.

Волков прошёл дальше и встал перед строем.

— Поручик. По строю четвёртой роты доклад.

— Семьдесят два нижних чина в строю, ваше благородие. Один на перевязочном — Минаев, в строй с третьего дня. Один в палатке — Гладких. С сегодняшнего числа фельдфебель Кочнев, старший унтер-офицер Кравченко — по штату.

— Принимаю. Фельдфебель.

— Слушаю, ваше благородие.

— На неделе у тебя три новых имени. Кравченко — артурский, ему я к тебе не приставлен и не приставлю. Минаев и Прохоров — пополнение конца зимы. По Минаеву спрашивай у Курапова. По Прохорову — у меня будет к тебе разговор отдельно. К концу дня. Не сейчас.

— Слушаюсь.

Кочнев был тяжёлый — не толстый, не вялый, тяжёлый как чугунная заготовка, у которой будущая форма ещё не выправлена молотом. Лицо серое, без улыбки, без хмурости. Глаза светлые, не злые. На такого можно положиться, но не сразу. Понадобится ещё неделя.

— Старший унтер.

— Слушаю, — отозвался Кравченко.

— Сегодня после обеда возьмёшь третье отделение на полосу. Свиридов покажет четвёртый заход — посмотришь глазами третьей шеренги.

— Слушаюсь.

— Поручик Виттенберг. Доклад о ходе учебного режима по роте — мне в палатку завтра в десять. Бумагой.

— Слушаюсь, ваше благородие.

Волков пошёл обратно. Калачёв держал дистанцию.

— Калачёв. Кочнев — уживётся?

— Он не вредный, ваше благородие. Он медленный. Но честный.

— А Кравченко?

— А Кравченко знает, как стоять, чтобы Кочнев его не невзлюбил.

— Хорошо.

— Только одно, ваше благородие. У Прохорова — синяк не от стены.

— А от чего?

— Вчера ночью на полосе. Свиридов пускал третий заход в темноте. Прохоров не дошёл до второго ряда. Стал. Потом упал. Старший унтер-офицер Бортов снял с него ножны и приложил рукоятью.

Волков знал Бортова. Артурский, с первой батареи Бочарова. В декабре четвёртого года вытаскивал пятерых раненых из-под обстрела на третьем форте. Бочаров был его командиром.

— Кочнев в это время где был?

— Спал.

— Аскинадзе знает?

— Узнал утром. От меня.

— Отчего ты мне на докладе не сказал?

Калачёв стоял, смотрел в землю.

— Я думал, что вы у строя сами увидите. И мне с этого начинать день вашего разговора с Кочневым не нужно. Кочнев бы за это не поднял Бортова. А поднял бы Прохорова — за то, что упал. Это мне в роте уважения к фельдфебелю прибавить бы, а Прохорову — четыре наряда вне очереди и ещё один синяк.

— Поэтому ты сначала пустил меня по строю, потом — сказал.

— Так точно, ваше благородие.

— Хорошо. Пойдём.

* * *

К полудню пришёл Курапов.

— По санитарной — Гладких. Минаев — в строю. Двое новых: один из четвёртой, ушиб лица, в строй сегодня; один из второй, потёртость стопы, в строй завтра.

— Из четвёртой — Прохоров?

— Прохоров.

— Ты его смотрел?

— Смотрел. Зрачок реагирует. Слух в порядке. Жалоб нет.

Волков подписал лист.

— По расширенному списку — что от подъесаула?

— Подъесаул Соломатин был утром. Привёз ответ от старшей сестры милосердия санитарного поезда — Натальи Дмитриевны лично, ваше благородие.

Курапов положил перед ним тонкий сложенный листок. Бумага казённая.

По расширенному списку получено десятого числа. Замена сапог второй поставки на восемнадцать пар выправлена через интендантскую станцию третьей армии в работу. Ожидаемое поступление в Янтай — пятнадцатого числа поездом снабжения шестнадцать тридцать. Если будут новые имена в третьей роте — дайте знать через подъесаула.

Берсенева, ст. с-милос.

И ниже — другим почерком:

По вашему пункту о сапогах второй поставки — приняла к сведению. Линию по интендантской станции буду держать.

А. Ильина.

Никакой пометки «личное».

Волков сложил лист по линии сгиба, не разглаживая, и положил в тонкую папку без надписи под журналом.

* * *

После обеда пришёл подпоручик Дебогорий-Мокриевич с записной книжкой и металлической коробкой из-под американских папирос.

— Ваше благородие. По первому и третьему стволам.

— Докладывайте.

Дебогорий положил книжку и коробку на угол стола, сел не сразу. Узкоплечий, светлые брови, упрямые глаза.

— Разнобой не в самом стволе, ваше благородие. В запальнике. Запальник — отдельная фабричная сборка, у нас четыре штуки, три — шестьдесят пятого года, один — девяностых. Свежий — уверен. Старые — два дают разнобой, один отказал. На пятнадцатое — два ствола в работе, два в подсобной мастерской при батарее. Запальники переменим местами. Если уход на старых от запальника — после смены пропадёт. Если от ствола — останется. Тогда будем знать.

— Подпоручик. До восемнадцатого числа у вас три полных дня. Если под рукой будет две устойчивых единицы — это двойной выигрыш. Если три — это уже подарок. Если четыре — то это будет означать, что вы солгали по первому докладу; так что — лучше три.

— Слушаюсь.

В журнале появилось:

«Гранатомёты. Запальники — смена местами 15.04. Подпоручик Дебогорий-Мокриевич — в работе. В.»

* * *

Двенадцатого апреля день начался с дождя — мелкого, серого, без ветра. Свиридов был на полосе с пяти. Молот шёл ровно, без пауз.

Аскинадзе пришёл к шести.

— По вчерашнему вечеру.

— Да, ваше благородие. По Бортову. Снял со старшего унтер-офицерства до моего разрешения. Не до приказа — до моего слова. Без записи. Бортов артурский, дальше по штабной канцелярии я в его дело пускать не хочу.

— Не против.

— У Бортова — он только Прохорова или ещё кого?

Аскинадзе ответил не сразу.

— Бортов не злой. Он артурский. У артурского с пополнением такая мерка: новый должен знать, что он новый. Бортов — не Кочнев. Кочнев пополнения не трогает. Бортов — трогает. Нечасто. Молча. Не пьяный.

— То есть — ещё кого, ты не знаешь.

— Если бы знал — сказал бы вчера.

— Узнай.

— Слушаюсь.

День прошёл рабочим. К полудню четвёртый заход стоял в одну треть. После обеда Виттенберг с Кравченко повёл третье отделение четвёртой роты на полосу. Кравченко не вмешивался. Кочнев стоял на двадцать шагов сзади, поднимал бороду коротко на тех бойцов, кто терял шаг.

К ужину дождь собрался опять — с ветром.

В четверть одиннадцатого Аскинадзе вошёл без стука.

— Ваше благородие. На полосе. Прохоров. Опять.

Волков надел шинель.

* * *

На полосе горели три коптилки в жестянках. Ночь была серо-чёрная, проволока стояла как сетка, в которой не разглядеть ячеек. Свет коптилок брал три аршина и больше не давал.

Прохоров сидел в крайнем окопчике, обняв колени. Дышал часто — не от бега, от страха.

В пяти шагах — Кравченко, шинель расстёгнута на верхнюю и две средние. Чуть дальше — Виттенберг в гимнастёрке: пришёл с осмотра как был. Бортова не было. Кочнева не было.

Волков подошёл к окопчику один. Сел на землю окопчика. Снял фуражку, положил на колено.

— Прохоров.

Прохоров не поднял лица.

— Прохоров. Я.

Прохоров поднял лицо. Лицо было мокрое — не от дождя.

— Ты по порядку расскажи, что было.

Шёл четвёртый ряд. Свиридов днём показывал четвёртый заход, ночью никто не пускал — приказа не было. А он, Прохоров, после ужина сам пришёл. Без фонаря, без спичек. Один. Хотел пройти заход в третий раз, как днём шли.

— Чтобы — что? — спросил Волков.

— Чтобы не уронить.

— Кого?

— Себя, ваше благородие.

Ветер пригибал коптилки. Тени бегали по проволоке.

— Прошёл первый ряд?

— Прошёл.

— Второй?

— Не дошёл.

— Что случилось?

— Я не вижу, ваше благородие.

— Чего не видишь?

— Темноты.

Он сказал это так, как говорят дети, когда называют вещи правильным именем.

— Не видно мне в темноте. С Тверской губернии, с пятнадцати лет. Днём вижу. К сумеркам — щурюсь. Как стемнеет — у меня под ногами не земля, а как будто пол ходит. Спотыкаюсь.

— Тебе об этом фельдшер не говорил?

— Я ему не сказал.

— Почему.

— Потому что я призывался по третьему разряду — годен. Если бы в Бежецке про это сказал, меня бы списали. А я старший в семье. Я сам пошёл. Призывался по очереди.

— А в Янтае?

— В Янтае у меня всё в день шло. По тройкам ночью никогда не пускали — до этой пятницы. А в эту пятницу Свиридов пустил, и я пошёл подносчиком в тройке у Гладких, и дошёл, потому что Гладких меня в плечо толкал. На третий заход Гладких слёг. И на меня поставили вторым стрелком. А второй стрелок — это уже не подносчик, это глаза. И я в субботу не пошёл, отошёл к санитарной. А Бортов меня нашёл. И сказал: ты от себя бегаешь.

— И Бортов сказал, что в окопчик надо лечь?

— Бортов сказал, что нужно глаза заставить. Что глаза от привычки. Что страх от безделья. И что — рукоятью.

— Зачем?

— Чтобы я не плакал, ваше благородие.

Волков отвёл взгляд от Прохорова.

— Прохоров. Ты в Янтае — собираешься остаться?

Прохоров поднял глаза. Лицо было — от ветра и от слёз — почти сухое.

— Я, ваше благородие, остаюсь.

— Тогда слушай. С завтрашнего числа — ты в санитарной части. Не вторым стрелком. Не подносчиком ночной тройки. Носильщиком. У Курапова. Будешь носить раненых днём. Ночью — у санитарной повозки, дежурным. Свет от палатки до повозки — три шага. Ночные заходы тебе не положены. На стрельбы пойдёшь, как всегда, — днём. Если в день боя у тебя выпадет ночная работа — ты будешь держаться у санитара с фонарём. Никогда — один.

Прохоров слушал.

— Это не наказание. Это работа. Без неё — батальон не работает. У тебя руки длинные, силы есть, спина не сорвана. У Курапова не хватает рук. Понятно?

— Понятно, ваше благородие.

— Бортов — твой соседний унтер. Он тебя в темноте больше не учит. Я с ним поговорю отдельно. И ещё одно. Если ты со мной про твои глаза не скажешь Курапову — всё, что мы решили, не сработает. Курапову расскажешь завтра до полудня. Я с ним поговорю до тебя; он ждёт. Тебе не будет ни наказания, ни смешного. Это медицинский разряд.

— Слушаюсь, ваше благородие.

— Выходи.

Прохоров поднялся. Встал не строевой стойкой, а по-человечески, опустив руки.

— Иди в палатку. Кравченко тебя проводит. Спи. Завтра в восемь — у Курапова.

Кравченко без слова сделал шаг вперёд и пошёл с Прохоровым по полосе.

Аскинадзе подошёл от разметки.

— Ваше благородие. Это была первая.

— Что — первая.

— Первая ваше — без разноса.

— Аскинадзе. Когда я в Артуре уговаривал Семёнова — это тогда, когда он отказался идти на четвёртый штурм, — это тоже было без разноса. Об этом мало кто знал. Мне это тогда стоило два пакета писать в полк. И я писал их до утра. А Семёнов пошёл. И вернулся. Без разноса не значит дёшево.

— А Бортов?

— Бортов — у меня в палатке. Завтра утром. До восьми.

— Слушаюсь.

— И ещё, поручик. Свиридова я завтра попрошу один раз. Один раз, не больше. Чтобы ночные заходы у нас в апреле шли без одиночек. Только в тройках. И чтобы Свиридов это перед каждым ночным заходом говорил вслух. Не от меня — от себя.

Они пошли с полосы вместе. Иконка под левой ключицей шла тёплой ровной нотой — третьей.

* * *

Тринадцатого апреля Бортов пришёл в палатку в половину восьмого. Шинель застёгнута. Колодка с одним крестом и медалью «За поход».

— Унтер-офицер Бортов, по вашему вызову.

— Войди.

Бортов вошёл. Не сел.

— Бортов. Что Прохоров — ты вчера не знал. Я знаю.

Бортов дёрнул правой щекой.

— Виноват, ваше благородие. В том, что рукоятью.

— Нет. Не в этом. То, что рукоятью — это с тобой будет писать поручик Аскинадзе. Ему я разрешения уже дал. Без рапорта. Без записи в журнал. Месячным отстранением от старшинства. Это мерка артурская. Бочаров бы тебя не понял в другую.

Бортов молчал. Он знал, что Бочаров мог бы.

— А виноват ты, Бортов, в другом. В том, что подымал старым способом. А Прохоров не старый.

— Я о его глазах не знал, ваше благородие.

— Этого тебе никто и не упрекает. Я тебе говорю, чтобы ты услышал: способ старый — он работает, когда у тебя в руках старый материал. Когда у тебя в строю половина пополнение, способ старый — ломает. Не учит. Ломает.

— Понимаю.

— Кравченко с тобой говорил уже?

— Сегодня в полседьмого. Без свидетелей.

— Хорошо. Я спрашивать у тебя, что он сказал, не буду. И ты не пересказывай. Я хочу, чтобы вы с ним по этой части дружили без меня и без Аскинадзе.

— Слушаюсь.

— И ещё. Прохорова с сегодняшнего числа в санитарной. Носильщик. У него свой разряд. Когда в день боя у нас половина пополнения упадёт под огнём — он будет нести их к Курапову. Ты — будешь стрелять. Каждый по своему разряду.

— Понятно.

— Месяц без старшинства. Через месяц — посмотрим. Я не злой, Бортов. Но в этой части я скуп.

Бортов поклонился — мерой, которую сам себе разрешил, не выше, не ниже.

— Слушаюсь, ваше благородие.

Он вышел. Огнев в проёме сделал движение бровью — без слов; и Волков понял, что Бортов на выходе шёл не как повинный, а как унтер-офицер, у которого с командиром разговор не закрытый, а отложенный.

* * *

Курапов был в восемь.

— Куриная слепота. Тифозный паёк, недостаток жирной пищи. Лечится: печень говяжья, рыба-икра, каротинная морковь. У нас в Янтае нет.

— Найди. Через подъесаула Соломатина. Список через Анну Игнатьевну. Сегодня же отправь — он послезавтра идёт.

— Слушаюсь.

— И ещё. В батальоне таких — не один Прохоров. К концу недели пройди по всем ротам с одним вопросом. Не словами фельдшера. Словами носильщика. У кого ночью щиплет глаз. У кого ночью пол ходит. Без записи по фамилиям. Цифрой — мне на стол.

— Слушаюсь.

— Если их пять — будет распоряжение. Если их пятьдесят — будет другое распоряжение. Если ни одного — я тебе не поверю.

* * *

Распоряжение Якубовича пришло без десяти минут пять пополудни.

Посыльный был тот же, что в воскресенье: лет двадцати, в тяжёлом штабном плаще, с кожаной сумкой через плечо. Аскинадзе принял пакет с распиской.

Пакет был тоньше, чем в воскресенье. Печатей две — оперативного отдела и личная Якубовича. Подпись на лицевой стороне рукой Якубовича.

Капитану Д. А. Волкову, командиру отдельного штурмового батальона.

По распоряжению командующего и в дополнение к извещению десятого числа.

Батальон вашего командования назначается в состав ударной группы второго эшелона в полосе ответственности генерал-лейтенанта N, при первой Восточно-Сибирской стрелковой дивизии. Исходное положение — район отметки 24,3 (Сяомяоцзы) в трёх верстах северо-восточнее с. Кудяйцзы. Срок готовности к выдвижению — семнадцатое апреля сего года, четыре часа пополудни.

По задаче — частное распоряжение поступит дополнительно от штаба указанной дивизии не позднее пятнадцатого числа. До получения частного распоряжения — продолжать учебный режим.

По связи — провод (триста пятьдесят аршин) выделен в полном объёме, доставка пятнадцатого числа поездом снабжения шестнадцать тридцать.

По дополнительному вооружению — без изменений.

Якубович.

Волков прочитал лист два раза.

— Тихон Савельич. Поручика Аскинадзе. И поручика Ржевского. И Свиридова. И Кравченко. К семи — в палатку.

* * *

В семь все были.

Волков положил перед ними не пакет — копию короткой выписки. Шесть пунктов.

— До семнадцатого — три полных дня и часть четвёртого. Срок готовности — четыре пополудни семнадцатого. Исходное положение — район отметки двадцать четыре и три. Частное распоряжение придёт от штаба первой Восточно-Сибирской не позже пятнадцатого. До этого — учебный режим без послаблений. Провод выделен полностью, придёт пятнадцатого в шестнадцать тридцать. Дополнительное вооружение — без изменений: с нами идут те же четыре ствола, какие есть.

Ржевский потёр переносицу.

— Дмитрий Алексеевич. По проводу — связь между батареей и наблюдательным пунктом будет. По связи между батальоном и дивизионным штабом — не будет. В полосе ответственности нам понадобится связь с теми, при ком мы пойдём.

— Через посыльных.

— Через посыльных — да. Если у меня к семнадцатому есть три коня в запасе. У меня — два.

— Будут три. К пятнадцатому. Подпишу сегодня же.

Ржевский сделал короткую отметку на сложенном листе у себя на колене.

— Старший унтер.

— Слушаю, — отозвался Свиридов.

— Четвёртый заход к пятнице.

— К пятнице будет, ваше благородие. Если завтра не зальёт.

— Ночные заходы до семнадцатого — только в тройках. Один — нет. И перед каждым ночным заходом ты сам перед строем сапёрного взвода это говоришь вслух. Не от меня — от себя.

— Слушаюсь.

— Старший унтер Кравченко. По четвёртой роте — на завтра делаешь у Кочнева вторую тренировку с отделениями третьего разряда. До пятницы всё пополнение четвёртой должно один раз пройти заход в тройке с артурским унтером в качестве старшего стрелка. Перевод по тройкам — твой, согласуй с Кочневым. Виттенберга поставь в известность.

— Слушаюсь, Дмитрий Алексеевич.

— Поручик Аскинадзе. К четырнадцатому хочу видеть на столе сводный лист батальона: в каком составе выходим в исходное положение пятнадцатого вечером. Имена офицеров, фельдфебелей, старших унтеров, строевая численность, состояние артиллерии, телефонная цепь, санитарная часть, дополнительное вооружение, конский состав, обоз, продовольственный паёк на трое суток. Один лист. Не два.

— Один лист.

— И ещё. На сегодняшнем разводе батальон не строй. Распоряжение по батальону — рукой по канцелярии, выписку утром по ротам. Без речи. Без объявления. Я не хочу, чтобы кто-нибудь в батальоне четырнадцатого числа уже считал часы до семнадцатого.

— Слушаюсь.

* * *

Четырнадцатого Волков работал с бумагой.

Сводный лист батальона складывался плотно. Нижних чинов в строю — шестьсот девять. Офицеров — восемнадцать. Двенадцать из восемнадцати ещё стояли по фамилии без сцены — и Волков понимал, что до семнадцатого познакомится не со всеми. Это было не страшно: на войне знакомятся быстро.

К двум часам пополудни в Янтай прибыл подъесаул Соломатин: расширенный список из субботы вернулся в восемнадцати парах сапог, плюс одна свежая пара в подарок Курапову — «от ст. сестры милосердия санитарного поезда; для ваших новых имён». В этих простых буквах Волков увидел больше, чем в любой подписи под пакетом. Пару велел выдать Прохорову.

В четыре часа дня посыльный со станции принёс короткое уведомление: поезд снабжения шестнадцать тридцать пятнадцатого числа везёт триста пятьдесят аршин провода в пятидесяти бухтах, плюс десять запасных метров, плюс четыре катушки. Подпись — поручик Заславский. Ржевский открыл этот пакет у Волкова за столом первым, как обещал.

— Бумага дошла, Дмитрий Алексеевич.

— Дошла.

Ржевский усмехнулся короткой артиллерийской.

— Тогда работаю.

* * *

К вечеру Волков один оставался в палатке. Лампа на столе. Журнал по правую руку. Под журналом — тонкая папка без надписи. В папке — лист с шестью строками.

Он достал лист.

тройки.

артиллерия с закрытых.

связь.

сапёрная полоса. — проволока, заходы, ночью.

бумага.

удобное место. — японцы видят его так же, как и мы.

всё, что ниже — через бумагу. без бумаги — ничего.

Он подумал о Прохорове. Не о том, который сидел в окопчике. О другом — который завтра выйдет из санитарной палатки с фонарём и парой рубцовых сапог из санитарного поезда и пройдёт двадцать шагов до санитарной повозки, не споткнувшись. И о третьем — который через четверо суток в полосе ответственности первой Восточно-Сибирской будет нести на носилках человека с раздробленным бедром, фонарь в правой руке, идти за санитаром.

Перо опустилось на бумагу.

люди. — каждый свою ночь видит по-своему.

Чернила высохли быстро. Лист он сложил пополам и положил обратно в тонкую папку.

Иконка под левой ключицей шла тёплой ровной нотой — третьей. Не четвёртой.

* * *

Пятнадцатого апреля день начался в шестом часу с молотка Свиридова.

К полудню четвёртый заход стоял весь. Дебогорий с Ржевским в подсобной мастерской при батарее. Запальники переменили местами в тот же час. К двум пополудни первый ствол отстреляли в чёрную землю — без ухода. Второй — без ухода. Третий, который вчера отказывал, после смены выстрелил, но с уклоном: дело в стволе, не в запальнике. К четырём пополудни третий ствол признали условно годным. Четвёртый — не успели.

В журнале:

«Гранатомёты: устойчивые единицы — две. Условно годная — одна. Не доведена — одна. Подпоручик Дебогорий-Мокриевич — продолжает. В.»

К шестнадцати тридцати на станцию пришёл поезд снабжения. К семнадцати тридцати провод был на батарее. К восемнадцати Ржевский начал тянуть линию от наблюдательного пункта к первой трёхдюймовке. К двадцати тридцати связь была. Не в полном виде — но была.

В девятнадцать Кравченко закончил перевод по тройкам в четвёртой роте: всё пополнение прошло один заход с артурским старшим стрелком.

Прохоров прошёл день в санитарной части. Носилки — три выноса, один настоящий: у нижнего чина первой роты по фамилии Серов потеряло сознание от старого ушиба в плечо. Прохоров шёл за санитаром Глушковым с фонарём в правой руке, не споткнувшись. Курапов в санитарном журнале сделал отметку: «носильщик Прохоров — по обязанностям, без замечаний».

В двадцать один Волков подписал последний за сегодня лист — сводную записку Аскинадзе. Шестьсот девять нижних чинов; восемнадцать офицеров; восемь «Максимов» с полным боекомплектом; четыре трёхдюймовки и две горные с готовыми двориками и наполовину готовыми погребами; сапёрный взвод — четвёртый заход стоит; гранатомёты — две устойчивых, одна условная, одна в работе; провод триста пятьдесят аршин; связь от наблюдательного пункта до первой трёхдюймовки готова; санитарная — фельдшер, два санитара, один носильщик с медицинским разрядом, три повозки; обоз — двенадцать подвод; конский состав — тридцать четыре головы.

«К исходу пятнадцатого числа батальон считаю готовым к выходу из учебного режима по получении частного распоряжения от штаба первой Восточно-Сибирской стрелковой дивизии. Капитан Волков.»

К двадцати двум копия лежала в пакете и шла через Заславского в адъютантскую Якубовича.

В двадцать два тридцать Волков вышел из палатки.

Над лагерем стояло низкое весеннее небо без звёзд. Ветра не было. В кухнях догорало. Огнев ждал у входа с кружкой настоящего чая.

— Тихон Савельич.

— Слушаю.

— До готовности — меньше двух суток.

— Меньше двух, ваше благородие. До восемнадцатого — двое и часть. — Огнев расправил левый ус, не правый. — Ну, к утру и поглядим.

Волков взял кружку. Кипяток горячий, чай настоящий: первая чашка с прошлой пятницы.

Иконка под левой ключицей шла тёплой ровной нотой. Третьей. Не четвёртой.

До семнадцатого, до готовности, оставалось меньше двух суток. До восемнадцатого, до того момента, когда сводный лист в кармане Аскинадзе перестанет быть бумагой и станет людьми, — двое суток и часть.

В палатке у себя, под журналом, в тонкой папке без надписи, лежал лист с семью строками.

Он допил кружку, отдал её Огневу и вошёл в палатку. Огнев загасил фонарь у входа.

Лагерь стоял.