Поезд из Янтая в Мукден отошёл в шесть утра второй минутой и прибыл за десять до десяти. Расписание на этот раз держало само себя; пути были чистые, и казачий разъезд на повороте у разъезда Хушитайцзы прошёл вдоль состава, не задержав его ни на минуту. Волков знал заранее, что это случайность, и заранее же знал, что при возвращении расписание не будет таким же.

Он сидел в среднем вагоне, у окна, у которого в полу была вытертая полоса краски. Шинель была застёгнута на все пуговицы. В купе, кроме него, ехал поручик инженерных войск с папкой на коленях и пожилой офицер с серым лицом и Анненским крестом на колодке. Никто из них Волкову не был знаком, и это его устраивало: утром 8 апреля ему было выгоднее оставаться незнакомым человеком.

Под левой ключицей лежала жестянка с пятью листами, медная иконка с ровным тёплым участком и сложенный вчетверо набросок Рашевского. Под правой шинельной полой висела шашка. В боковом кармане шинели — отвёртка Ерёмина, привычной тяжестью под локтем при шаге. Личный лист с пятью строками остался в Янтае, в тонкой папке без надписи под журналом батальона. «Без бумаг» Якубовича Волков понял буквально и не стал додумывать.

Вокзал в Мукдене встретил его тем же запахом, что и десять дней назад — углём, конским потом, карболкой, — но теперь в этом запахе уже не было ничего, что могло бы удивить. Известь на месте перечёркнутого японского флага была подновлена, и подновляли её, видимо, каждую неделю, потому что края старой были видны под новой полосой как тень. На фронтоне висел тот же трёхцветный флаг, чуть отсыревший снизу.

Огнева на этот раз с ним не было: Огнев остался в Янтае, при штабной палатке, при батальоне, при Калачёве и Аскинадзе и при ещё не закрытой санитарной заявке на спирт. Волков нёс пакет с приказом по батальону об учебном режиме (полный, подписанный поздним вечером 3 апреля и пущенный в оборот четвёртого утром, как и было обещано), копию выписки из санитарного журнала Курапова и две короткие записки от Ржевского, в которых артиллерист аккуратно обходил слова «штурмовая тактика» и говорил только о связи и о расчётной части. Папку с этими бумагами Волков положил в кожаный планшет; планшет в кабинет Якубовича решено было не вносить.

На привокзальной площади ждала штабная двуколка с одним казаком на козлах. Волкова в ней узнали по фуражке и Георгиям; казак отдал честь, не спрашивая, и кивком указал место. Волков поставил планшет на сиденье рядом, придержал шашку и сел.

— В Главный штаб? — спросил казак, не оборачиваясь.

— В Главный штаб.

Двуколка пошла. Колесо тонко скрипело, но не так, как у штабной двуколки Кондратенко десять дней назад: то скрипело иначе и в другом месте. Волков отметил эту разницу про себя и не стал её удерживать. Утренний воздух был холодный, без ветра. На перекрёстке у бывшей китайской ямыни двух старых стен китайские каменные собаки, обмазанные известью, сидели по сторонам ворот; ворота вели не в ямынь, а в штабной двор, и над воротами висел трёхцветный флаг с бумажной чёрной лентой, явно повешенной по чьей-то служебной памяти, не по приказу.

— Чья лента? — спросил Волков.

— Полковника Старицкого, ваше благородие, — сказал казак. — Помер третьего дня у Лаояна.

— От чего?

— Тиф.

— Понятно.

Двуколка въехала во двор. Двор был широкий, с двумя коновязями по сторонам и с длинной деревянной галереей вдоль восточной стены, по которой ходили офицеры в шинелях, не торопясь. У северной стены стояли двое часовых с винтовками; у южной, под навесом, мерил шагами кто-то в чёрной шинели, заложив руки за спину. Воздух пах не кухней, а штабной канцелярией: чернилами, табачным дымом из приоткрытой двери, кожей. Волков слез, поправил шашку, забрал планшет и пошёл к восточному крыльцу.

Часовой у восточного крыльца козырнул; адъютант в коридоре встал из-за столика и сухо спросил:

— Капитан Волков?

— Капитан Волков.

— Кабинет подполковника Якубовича. Прошу.

Адъютант пошёл вперёд. Коридор был длинный, с тёмными деревянными панелями до плеча и побелкой выше; на побелке местами проступала старая китайская краска. Двери шли по обе стороны; на каждой висела узкая медная табличка, и таблички были новые. Якубовичева — четвёртая справа. Адъютант приостановился у двери, постучал коротко — не как стучат в гражданские квартиры, а двумя костяшками сразу, по-уставному, — и, не дождавшись ответа, открыл и сделал полшага в сторону.

— Капитан Волков, — сказал он внутрь.

— Прошу, — сказал знакомый по перрону голос.

Волков вошёл.

Кабинет Якубовича был узкий, без излишеств. Стол у окна, лицом к двери; стул для посетителя — один; по правую руку от стола — маленький столик с картой, придавленной по углам гильзами от трёхдюймовых снарядов; по левую — узкий шкаф с папками. В шкафу, чуть выше уровня глаз, на полке стояла отдельно одна тонкая папка корешком к двери, и на корешке тонким почерком, том же, что и в приписке от 3 апреля, было написано: «Дело капитана Д. А. Волкова». Якубович не делал из неё тайны. Это и было его способом.

Сам Якубович стоял у стола, прямой, как и десять дней назад на перроне. Перчатки лежали на углу стола. Шинель он снял; сюртук Генерального штаба сидел плотно, без единой складки. Лицо было, как тогда, без отведённых глаз и без выражения, кроме того, что свойственно человеку, который привык, чтобы к нему входили в рабочем порядке.

— Капитан, — сказал он и движением головы — коротким поклоном, не кивком, — указал на стул.

— Господин подполковник.

Волков снял шинель, повесил её на крюк у двери, придержал шашку и сел. Планшет он оставил на крюке вместе с шинелью — не в руке, не на коленях. Якубович отметил это движение глазами без всякого выражения, обошёл стол и сел напротив.

— Время, — он чуть поднял правое запястье, не показывая часов, — у нас ровно три часа. До совещания. Без бумаг. Бумага сегодня будет у меня и у командующего.

— Так точно.

— Вы пришли без папки.

— Так точно.

— Хорошо.

Якубович помолчал — не дольше, чем нужно, чтобы человек напротив понял, что молчат намеренно.

— Капитан, — сказал он. — Я пригласил вас за три часа до совещания не для того, чтобы вы мне рассказывали, что вы намерены говорить командующему. Это бессмысленно: вам перед командующим я слова не дам, пока он сам не предложит, и вы это знаете. Я пригласил вас, чтобы вы поняли, по каким правилам говорят в этой зале. Если вы хоть раз эти правила нарушите, второго раза в этой зале у вас не будет. И это будет моё решение, не ваше.

— Слушаюсь.

— Не «слушаюсь». Я не отдал вам приказа. Это я объясняю.

— Понял, — сказал Волков.

Якубович чуть-чуть подвинул правую руку по столу. Левая лежала плоско, ладонью вниз.

— Командующий, — сказал он, — слушает всех. Он не Стессель. Он действительно слушает. И он действительно проверяет. Это вам, я думаю, уже сказали — Кондратенко, или, может быть, кто-то ещё. Но именно поэтому, капитан, у вас не будет роли «человека, который один знает». Если вы попытаетесь её взять, командующий вас выслушает корректно, поручит проверку — мне, — и проверка скажет либо «частично подтверждается», либо «не подтверждается». В любом случае вы перестанете быть человеком, к которому слушают по делу. Вы станете человеком, к которому слушают из вежливости. Я не желаю этого ни вам, ни себе.

— Понял.

— Если у вас есть, что сказать командующему, — Якубович чуть наклонил голову, — скажите так, чтобы это было предложение, а не пророчество. Командующий пророков не любит. Он, во-первых, не верит в пророков. Во-вторых, он сам не пророк. И, в-третьих, он понимает, что пророки в его положении опасны, потому что после пророка часто остаётся не план, а толпа.

— Господин подполковник.

— Слушаю.

— Я предложу рассмотреть. Я не буду пророчить.

Якубович взглянул на него — взглянул, не отводя глаз, — и впервые за этот разговор в одной точке его лица возникла короткая равнодушная усмешка. Не насмешливая. Та же, что была на перроне.

— Хорошо, капитан, — сказал он. — «Предложу рассмотреть» — это рабочая формула. Запомните её.

— Так точно.

— Теперь — другой вопрос. Я знаю по этой папке, — он движением подбородка показал на полку, — почти всё, что можно знать о вас по вашей службе. Я знаю, что у вас Цзиньчжоу, Артур, два Георгия, ранение в декабре, Харбин, перевод, отдельный батальон. Я знаю про учебный режим, про тройки, про артиллерию с обратного ската, про три ряда проволоки на разной высоте, про сапёрного унтера, переведённого без приказа. Это всё в порядке. Это всё прошло через канцелярию. Это всё лежит у меня в обороте, и это всё я могу защитить, если на это придёт формальный запрос. Я повторяю: я могу это защитить.

— Так точно.

— Но в этой папке нет ответа на один вопрос, — сказал Якубович. — Откуда у вас уверенность.

Волков молчал. Он знал, что после такой фразы говорить нельзя. Якубович не хотел ответа. Якубович обозначал.

— Капитан, — сказал Якубович, помедлив ровно столько, сколько было нужно, чтобы фраза легла. — Я вас не спрашиваю об этом сейчас. Я даже не намерен в обозримом будущем спросить. У меня нет к этому процедурного пути. У меня нет к этому повода в деле. У меня к этому есть только наблюдение, и наблюдение это рабочее: вы говорите про японцев так, как будто вы у них на штабном совещании сидели в феврале. Я этого, разумеется, не пишу — и я этого, разумеется, не намерен говорить ни командующему, ни кому-либо ещё. Но я отмечаю это для себя как факт. И сегодня вы услышите это от меня единственный раз. Дальше — только бумага.

— Понял.

— Я повторяю: «я не намерен спросить». Это не значит «никогда не спрошу». Это значит «не сегодня». Это значит «не до тех пор, пока обстоятельства не сделают вопрос процедурно осмысленным». Вы поняли, что значит «процедурно осмысленным», капитан?

— Понял.

Якубович чуть-чуть сдвинул левую ладонь по столу — на половину пальца, не больше, — и эта подвижка была единственным жестом за весь разговор, который выдавал в нём напряжение.

— Хорошо, — сказал он. — Теперь о повестке.

Он открыл правый ящик стола, достал лист, положил перед собой и не пододвинул его ни к Волкову, ни далеко от себя.

— Совещание в четырнадцать ноль-ноль, в большой зале. Председательствует командующий. Присутствуют: Каульбарс, Линевич, Ренненкампф, я, начальник разведотдела полковник Михеев, два офицера штаба, дежурный генерал. Вы — приглашены. Не введены в обсуждение. Вы — фигура справки. Это значит, что вас вызывают, если у командующего возникнет вопрос, на который, по его мнению, должен ответить офицер строевой части, а не штабной. Это не значит, что у вас будет слово в обсуждении плана. Это значит, что у вас будет слово в ответе на вопрос. Между этими двумя вещами — пропасть. Я надеюсь, вы её видите.

— Вижу.

— Повестка одна: правофланговое наступление генерала Каульбарса. Дата начала — между восемнадцатым и двадцатым апреля. Состав, направление, второй и третий эшелоны, расчёт сил противника. Командующий проводит совещание, чтобы окончательно утвердить замысел и распределить ответственности. Это не совещание разработки. Это совещание утверждения. Вы поняли разницу?

— Понял.

— Если, — сказал Якубович, и голос его стал чуть тише, что у него означало: дальше идёт самое существенное, — если в ходе совещания командующий обратится к вам лично, вы будете говорить только о том, о чём он спросит. Не «начну с разрешения вашего высокопревосходительства». Не «прежде всего хотел бы». Не «считаю необходимым добавить». Если у вас есть, что добавить сверх ответа, — формула: «Считаю долгом предупредить, ваше высокопревосходительство». Дальше — короткое предупреждение, не доклад. Если командующий захочет дальше, он спросит. Если не захочет — закроет вас движением руки. Тогда — формула: «Если решение остаётся прежним, — выполню приказ». Эти три формулы вы знаете, я полагаю, не от меня.

— Не от вас.

— Хорошо. Любые другие формулировки в этой зале — мои. На совещании сегодня есть генерал Каульбарс. Он мне коллега. Он не дурак, и его правда нельзя сводить к самолюбию. Если вы скажете ему то, что он услышит как «я знаю лучше», я не буду вмешиваться. Дальше с генералом Каульбарсом будете разговаривать вы один. И исход этого разговора будет известен на много недель вперёд, и я в нём вам не помогу. Вы поняли, капитан?

— Понял.

— Линевич — старый. Он осторожен. Он, скорее всего, сегодня поддержит логику осторожности, если вы её хорошо положите. Это не союзник. Это совпадение интереса. Завтра он поддержит другое.

— Понял.

— Ренненкампф, — Якубович чуть приподнял правую руку, — резок. Не пытайтесь с ним кокетничать. Он не любит. Он — кавалерист, и любая попытка тонкости в его сторону у него вызывает то, чем он и знаменит. Если он поддержит — поддержит коротко. Если не поддержит — станет противником на всю войну. Не вытягивайте у него поддержки.

— Понял.

— И последнее, — сказал Якубович. — Командующий имеет привычку — после совещаний — оставлять кого-то одного. Если он оставит одним вас, не обольщайтесь. Это не доверие. Это проверка. Он вам задаст один вопрос, и от вашего ответа на этот вопрос будет зависеть, ляжет ли ваша «справка по правому флангу» в его записку или останется только в моей папке. Я не буду присутствовать при этом разговоре. Бумагу о его содержании с вас никто не возьмёт. И тем более не возьмут с командующего. Это значит, что любое ваше слово, сказанное там, будет иметь силу и не оставит следа. Вы это слышите?

— Слышу.

— Хорошо. — Якубович закрыл лист, положил его обратно в ящик и закрыл ящик без стука. — Капитан, у нас осталось — он чуть приподнял запястье — два часа сорок пять минут. До четырнадцати — у адъютанта в приёмной чай. Адъютанта зовут поручик Заславский, он введёт вас в залу. До совещания вы из этого здания не выходите. Вопросы есть?

— Один, — сказал Волков.

— Слушаю.

— Если командующий обратится ко мне с вопросом, не предусмотренным повесткой — например, о состоянии батальона, — я отвечаю по факту?

— По факту, — сказал Якубович. — Не оценивая. Не предлагая. Не сравнивая. По факту. «612 нижних чинов, 18 офицеров, восемь „Максимов“, четыре трёхдюймовки, две горные пушки, четыре опытных гранатомёта, не доведённых до работы». Точка. Если он спросит «что нужно?» — отвечайте по списку, который у вас в голове, не больше четырёх позиций. Сверх четырёх — в рапорт через меня. Это понятно?

— Понятно.

— Тогда всё.

Якубович встал. Волков встал. Якубович отдал короткий поклон головы; Волков ответил тем же. Адъютант в коридоре уже стоял у двери, как будто бы по часам.

— Поручик Заславский, — сказал Якубович. — Чай для капитана. До четырнадцати — никаких посетителей.

— Слушаюсь, господин подполковник.

Дверь закрылась. Волков снял с крюка шинель, перебросил через локоть, взял планшет в руку — теперь уже можно было — и пошёл за Заславским в приёмную.

В коридоре, у двери четвёртой справа, он на полшага задержался. Мимо прошёл офицер в шинели с малиновыми отворотами, не глянул на него. На ходу Волков отметил, что левая ладонь у него не холоднее правой, как обычно по утрам, а такая же. Это случалось редко и значило, что он собран.

«Считаю долгом предупредить», — повторил он про себя, не двигая губами. — «Предлагаю рассмотреть. Если решение остаётся прежним, — выполню приказ».

Три формулы.

Все остальные — Якубовича.

II

Чай в приёмной был жидкий и горячий, в простом фаянсовом стакане без подстаканника. Поручик Заславский поставил его на маленький столик у окна, рядом положил лист сложенной пополам бумаги — расписание дня штаба, — и отошёл к своему столу. Заславский был лет двадцати трёх, в очках с тонкой стальной оправой, с подстриженным под нитку пробором; держался прямо и вежливо, без услужливости, как держатся в кабинетах, где случайных людей не бывает.

— Если что-то понадобится, ваше благородие, — сказал он, не садясь, — я здесь.

— Спасибо, поручик.

Заславский ничего не ответил, повернулся к своим бумагам. Стопка была невысокая, аккуратная, с уголком линейки, чтобы выравнивать края. Перо лежало в чернильнице прямо, не в наклон. Это была хорошая приёмная.

Волков поставил планшет к ножке столика, сел, взял стакан.

В большое окно за столиком виден был внутренний двор штаба: казачий караул у северной стены, две коновязи, длинная галерея вдоль восточной. По галерее ходили, не торопясь. У дальнего конца галереи, у колонны, стоял невысокий офицер в пехотной шинели и курил. Курил он неудобно — двумя пальцами, как держат не папиросу, а шомпол; и чуть-чуть отставлял локоть, как делают люди, у которых правое плечо когда-то было пробито. Волков увидел его через стекло, заметил это движение, и заметил, что заметил. Через минуту офицер бросил папиросу, потоптал её каблуком и пошёл по галерее в обратную сторону. Лица за стеклом было не разобрать.

— Поручик, — сказал Волков.

— Слушаю, ваше благородие.

— Кто это? — Волков не показал пальцем, но Заславский по направлению взгляда понял.

— У колонны курил? Капитан Стогов, ваше благородие. Из оперативного. Он сегодня дежурный.

— Из подчинённых подполковника Якубовича?

— Так точно.

— Спасибо.

Заславский больше ничего не сказал и не спросил. Это тоже был хороший знак для приёмной.

Стогов. Волков видел Стогова в первый раз и видел его, как видят человека, с которым ещё придётся работать. По походке, по тому, как тот держал папиросу, по тому, как нёс плечи, — это был человек, о котором сам Якубович мог бы сказать «свой по строю, не по характеру». У такого человека всегда есть, чем сыграть, если когда-нибудь понадобится; и Волков, отметив это, тут же убрал отметку из работы — для совещания она не годилась.

Чай он допил медленно.

Дверь в коридор открылась, вошёл другой адъютант, что-то отдал Заславскому, ушёл. Заславский глянул в листок, поднял глаза:

— Ваше благородие. В тринадцать сорок выйдете отсюда. До залы — два коридора и одна лестница. Я вас введу.

— Хорошо.

Волков сверился с часами. Карманные часы были рабочие, с потрескавшимся стеклом — те же, что в Артуре. До тринадцати сорока оставался час с небольшим. Он откинулся на спинку, прикрыл глаза, не закрывая до конца, — старая привычка, наработанная ещё в Чечне на длинных ожиданиях, — и пошёл в голове по тому единственному маршруту, который имел право пройти у себя сейчас.

Маршрут был такой.

Японцы знают про правый фланг, потому что он логичен. Он логичен по карте, по дорогам, по железнодорожной сети, по расстояниям от Мукдена до тыловых баз. Они знают про него как знают сами генералы. Они подтянули резервы — не наобум, а к ожидаемой точке удара. По всем сведениям, какие до Волкова доходили в эти дни, эти резервы стояли не в центре, а правее центра, уплотнялись, и обозы шли с севера на юг по дорогам параллельно линии, в обход. В реальной истории, той, которую Волков знал по статьям, по карте на стене кухни в Петербурге и по двум вечерам у одного человека в Артиллерийском музее, апрельская операция Каульбарса не произошла так, как готовили; японцы вязали её отбитыми атаками, потери были тяжёлые, и стратегический результат — нулевой.

В этой истории, в этой апрельской неделе пятого года, наступление готовится. Операция готовится. Волков не имеет права сказать командующему: «Я знаю, что вы проиграете эту операцию». Он не имеет права на это даже в собственном кабинете, наедине с самим собой, потому что слово «проиграете» — это слово пророка, о которых Якубович сказал то самое, что и должен был сказать.

Но он имеет право сказать другое.

Он имеет право сказать: японская разведка не дура. Они работают с теми же дорогами и с теми же расстояниями, что и мы; и если из всех точек по карте мы выбираем правофланговый удар, потому что это удобно нам, — то и японцы выбирают встречать его там же, потому что это удобно им. Из этого следует, что эффект внезапности на правом фланге сегодня — не наш ресурс. Он чужой. На центре — он наш. Маршрут «продемонстрировать справа, ударить в центре» — это не пророчество. Это обычная логика, перекладываемая на карту.

И есть данные. Не все, но есть. Сведения о смещении японских резервов вправо по карте. Сведения о порядке шевелений по железной дороге Хайчэн — Ляоян — фронт. Сведения о составе обозов, фуража, сухарей. Эти сведения Волков знал по старой памяти как из учебника, проверенные потом и историками, и японцами в их собственных мемуарах. Сегодня их нужно подать так, как будто бы они выведены сейчас из текущих наблюдений: казачьи разъезды, пленные, телеграфные перехваты, опытный глаз. Якубович при проверке найдёт большую часть, и от этого совпадения будет польза не Волкову, а самой проверке: командующий поверит проверке, не Волкову.

Это и нужно.

Волков потёр переносицу — не как Ржевский, у Ржевского это «о неприятном», у Волкова это просто протёртое от сосредоточения место — и приоткрыл глаза. Заславский писал, не глядя. За стеклом, на галерее, никого больше не было.

Он подумал, что ему сегодня ни в чём нельзя выглядеть умнее присутствующих. Не потому, что они дураки — никого из присутствующих он, Волков, дураком не считал, — а потому, что в зале, где сходятся командующий, командарм правого фланга, командарм левого фланга, конник Ренненкампф и подполковник Генерального штаба, человек чином капитан умнее всех быть не может. Это не закон правды. Это закон зала. Если он покажется в этом зале умнее всех, он окажется не прав, даже если прав. Это, кажется, и было то, что Якубович имел в виду под «не пророк».

Тогда задача была обратная: показать, что в этой логике нет ничего, чего не мог бы заметить любой из присутствующих, если бы у него было время и желание заметить. И этим самым освободить присутствующих от необходимости видеть в нём — Волкове — что-то особенное.

Он закрыл глаза до конца и просидел так минут пять.

— Тринадцать тридцать пять, ваше благородие, — сказал Заславский негромко.

— Пора?

— Через пять минут.

Волков встал, надел шинель, поправил шашку. Планшет он оставил у Заславского — «Заславский, до возвращения», — взял пакет с приказом по батальону, не его планшет, а сам пакет, вложил его в боковой карман шинели. Два раза провёл ладонью по сюртуку — не для вида, а проверяя, что под левой ключицей лежит как надо. Жестянка лежала плотно. Иконка не выпирала. Тепло под ключицей было то же, что и третьего апреля поздним вечером, не сильнее, не слабее. Третьей ноты не было. Третьей ноты сегодня и не должно было быть.

— Пошли, поручик, — сказал он.

Заславский встал, надел перчатки, открыл дверь.

III

Большая зала совещаний была когда-то парадной комнатой китайского сановника, а теперь — штабной. Высокие окна выходили на южную сторону. Деревянные панели по стенам были перекрашены в светло-серый. В торце стояло возвышение со столом, накрытым тёмно-зелёным сукном. На столе лежала большая карта Маньчжурии, развёрнутая до рамки; по углам — четыре чугунных пресс-папье в виде наковален. Стулья — двенадцать, по шесть по сторонам, с прямой спинкой. Над столом, на высокой стене, висел портрет государя, новый, недавно повешенный — это было видно по тому, что обои за рамой были чуть темнее, чем по сторонам.

Когда Заславский ввёл Волкова, в зале уже сидели трое. Ещё двое стояли у карты. Якубович стоял у конца стола, по правую руку от свободного места председателя.

— Капитан Волков, — сказал Заславский в воздух залы, не обращаясь ни к кому конкретно, и сделал шаг назад.

Сидящие повернули головы. Стоящие у карты повернулись тоже.

Командующего не было.

— Капитан, — сказал Якубович сухо. — Ваше место — вон там.

Он движением подбородка указал на крайний стул слева, ближе к двери, дальше от стола председателя. Волков подошёл, стал рядом со стулом, не садясь, как и положено младшему. Никого из сидящих он раньше не видел, но всех узнал.

Слева от центра, через одного от председательского, сидел полный, рыжеватый, с короткой бородой; шинель снята, на сюртуке — крест и звезда; держался прямо, чуть опираясь на стол всеми четырьмя пальцами. Это был Каульбарс. Каульбарс смотрел на Волкова не дольше двух секунд, отметил Георгии и шинель, и снова повернулся к карте.

Справа от центра, через одного с другой стороны, сидел старик. Старик — седая клиновидная борода, длинное усталое лицо, тёмные тени под глазами; сюртук висел на нём чуть свободно, как висит на человеке, у которого зимой убыло мяса. Это был Линевич. Линевич глядел на Волкова дольше — секунды четыре, без выражения, как смотрят на человека, чьё имя где-то слышали. Потом отвёл глаза.

Третий, у дальнего конца, у окна, стоял, заложив руки за спину; чёрная аккуратная стрижка, аккуратные усы, прямой кавалерийский взгляд. Это был Ренненкампф. Ренненкампф скользнул по Волкову коротким взглядом, без приветствия, без выражения, и снова отвернулся к окну. У него было такое же лицо, как у людей, которые в принципе не любят залы совещаний и считают залы совещаний бесполезной частью военного дела.

У карты стоял начальник разведотдела полковник Михеев — высокий, с худым, сухим лицом, в очках без оправы, — и второй, незнакомый Волкову, штабной поручик. Михеев держал в руке указку.

Часы пробили два.

В коридоре послышались шаги. Якубович отступил от стола на полшага. Каульбарс встал. Линевич встал. Ренненкампф повернулся от окна и тоже встал, не торопясь. Волков стоял. Заславский у двери выпрямился по-уставному.

В залу вошёл Куропаткин.

Куропаткин был ниже, чем Волкову помнилось по портретам. Серая, коротко стриженая борода с проседью, лицо сухое, длинное, глаза светлые — не серые, не голубые, а светлые без определённой ноты, как бывают глаза очень усталых людей. На сюртуке — два креста и звезда. Перчатки в левой руке, как у Якубовича; правая — у бортовой пуговицы, тоже как у Якубовича, и Волков отметил, что это, видимо, общая штабная манера. Куропаткин шёл медленно. Не от слабости, а от привычки выигрывать секунды у каждого собственного движения.

— Господа, — сказал Куропаткин, сел на председательское место, положил перчатки слева от карты. — Прошу.

Все сели. Волков сел последним — на стул у двери, тот, на который указал Якубович. Сидеть на нём было удобно: оттуда видна была карта, виден был стол, виден был профиль Каульбарса слева и три четверти лица Линевича справа. Ренненкампфа было видно в три четверти со спины.

— Михеев, — сказал Куропаткин негромко, не поднимая глаз. — Начнём с противника.

Михеев поднял указку.

Совещание длилось час двадцать минут.

Михеев докладывал по карте: расположение японских корпусов — Ноги, Оку, Куроки, Нодзу; известные склады; узлы железной дороги; дороги; выявленные работы по устройству рубежей; данные казачьих разъездов за последние десять дней; данные двух пленных, взятых в ночь на четвёртое апреля у разъезда Дашичао; данные перехваченных депеш — двух за неделю — расшифрованных частично. Михеев докладывал так, как докладывают люди, которые сами знают, где у них в данных тонко, и обозначают это в самих формулировках: «по донесению — однократному», «по совпадающим донесениям», «по неподтверждённым сведениям». Это была хорошая работа.

Волков слушал и считал. Из всего доклада Михеева две цифры совпадали в точности с тем, что он, Волков, помнил по старым работам: количество батальонов в одной из дивизий японского правого крыла и расстояние от тыловой базы до первой линии. Ещё три цифры расходились — у Михеева они были занижены, что означало, что японцы пока не показались всеми силами, и это совпадало с логикой засады: показывают не всё.

Каульбарс слушал Михеева, опираясь на стол всеми четырьмя пальцами правой руки и иногда коротко проводя по карте — не для аудитории, а для себя. Когда Михеев замолк, Каульбарс сказал — не громко, плотно:

— Хорошо. Спасибо, полковник.

— Михеев, — сказал Куропаткин. — Останьтесь у карты. Александр Васильевич, прошу.

Каульбарс встал. Он говорил без указки, рукой, и Волков заметил, что у Каульбарса по-настоящему хорошая, командная рука: он показывал на карту так, что собственные слова шли за рукой, а не наоборот. Это была привычка, которую нельзя было приобрести в кабинете.

Замысел Каульбарса был не нов. Ударить правым флангом из района восточнее Сыфантай по японскому правому крылу, охватом с севера, при поддержке двух дивизий второго эшелона; цель ближайшая — Сандепу, дальняя — выход на Хайчэн с севера, отсечение правого крыла. Сроки начала — 18 апреля, при готовности на 17-е. Линевич — обеспечивает левый фланг, держит фронт без переноса войск. Ренненкампф — конница на правое крыло, рейд в тыл — прикрытие охвата. Резервы — под Мукденом, по одной бригаде в трёх точках на оси железной дороги, выход — четыре часа.

Каульбарс докладывал двадцать минут. Он не предлагал, он излагал. Куропаткин не перебивал ни разу. Линевич сидел с прикрытыми глазами — Волков понял через минуту, что Линевич не дремлет, а просто слушает с прикрытыми, как делают пожилые люди, у которых утомляет лишний свет. Ренненкампф отметил какие-то цифры карандашом на маленьком листе у себя на колене.

Якубович сидел у конца стола прямо, без записей. Он слушал, как слушают свидетели на суде: не двигаясь.

Когда Каульбарс закончил, Куропаткин ещё несколько секунд молчал. Потом сказал:

— Замечания, господа.

— Прошу, ваше высокопревосходительство, — сказал Линевич, не открывая глаз шире, чем были. — Я хочу сказать осторожно.

— Прошу.

— Александр Васильевич изложил план хорошо. План чистый. Я его не разбираю. Я разбираю одну деталь. — Линевич поднял правую руку и пальцем показал на карту, на правое крыло. — Мне кажется, что японцы нас здесь ждут.

В зале на секунду стало тихо. Каульбарс не пошевелился.

— Почему? — сказал Куропаткин.

— Потому что мы ударим оттуда, где удар по карте удобнее всего, — сказал Линевич медленно. — А они, японцы, по карте читают не хуже нашего. По их донесениям, какие у нас есть, — он движением подбородка показал на Михеева, — у них на этом крыле уже не два корпуса, как было в марте. Сколько, полковник?

— По совпадающим донесениям — два с половиной, — сказал Михеев. — По одиночным — три.

— Три, — сказал Линевич. — Это Александр Васильевич знает. Я говорю это для себя вслух. Я не говорю «отказаться». Я говорю — «обеспечить демонстрацией».

Каульбарс кивнул — медленно, не уступая. Он, видимо, ждал этого замечания и заранее держал ответ.

— Николай Петрович, — сказал он. — Демонстрация у меня предусмотрена. Конница Павла Карловича обеспечивает охват от тыла. На пехотном направлении демонстраций я не предлагал, потому что в эту операцию не верится без массы на самом главном направлении.

— Я слышу.

— Что нового мы предлагаем сверх плана? — сказал Каульбарс уже ко всем.

Это был вопрос, на который полагалось не ответить. Куропаткин обратил к Каульбарсу глаза — обратил, без выражения, — и сказал:

— Павел Карлович.

Ренненкампф не встал.

— Конница идёт, — сказал он сухо. — Лишь бы дороги были. К восемнадцатому будут, если не пойдёт оттепель. Если пойдёт оттепель, к двадцатому. Замечание Николая Петровича — справедливое. Я готов отрядить отдельный эскадрон в направлении центра. Это не демонстрация, это страховка.

— Принято для рассмотрения, — сказал Куропаткин.

Каульбарс не возразил. Он сел.

— Подполковник, — сказал Куропаткин Якубовичу. — Сведения по правому крылу — состояние.

— Состояние удовлетворительное, ваше высокопревосходительство, — ответил Якубович, не вставая. — Контур противника известен. Уплотнение зафиксировано. Резервы в глубине — по неподтверждённым сведениям. Проверка ведётся ежедневно. На сегодня — двадцать процентов сведений однократны и не подтверждены.

— Двадцать процентов, — повторил Куропаткин.

— Так точно.

— Это много.

— По текущему состоянию агентуры и при данных ресурсах — нет, ваше высокопревосходительство.

Куропаткин чуть-чуть поднял правую руку — не остановил, а отметил для себя.

И в эту секунду — позже Волков много раз обдумывал, почему именно в эту секунду — Куропаткин, не поворачивая головы, сказал:

— Капитан Волков.

Волков встал.

— Слушаю, ваше высокопревосходительство.

— Вы у меня сегодня в зале первый раз. — Куропаткин повернул голову к Волкову, потом вернул взгляд на карту. — У вас отдельный батальон в Янтае. Вы артурец. У вас, по всем сведениям, в марте были разговоры с генералом Кондратенко перед его отъездом. У меня к вам один вопрос.

— Слушаю, ваше высокопревосходительство.

— Если бы у вас на правом фланге был ваш батальон — что бы вы там делали в первый день?

Волков в эту секунду ясно понял, что это вопрос Якубовича. Якубович, разумеется, не подсказал командующему слов. Якубович подсказал командующему форму. «Что бы вы делали» — это был ответный вопрос на вопрос, который Якубович закрыл за час до этого: «по факту, не оценивая, не предлагая». Куропаткин принял эту форму, как принимают рабочую вещь, и переложил её на Волкова.

— Ваше высокопревосходительство, — сказал Волков негромко. — В первый день я бы не атаковал.

Каульбарс не пошевелился.

Линевич чуть приоткрыл глаза.

— Почему? — сказал Куропаткин.

— Потому что в первый день на правом фланге, по всем известным мне сведениям, нас будут ждать. Если стрелковый батальон в первый день идёт во фронтальный охват на ожидаемом направлении, его выбивают за два часа без пользы для общей операции. Я бы в первый день обеспечил демонстрацию. Демонстрация — стрелковая, шумная, с артиллерией, с проволочной полосой, с показным движением обозов. Цель демонстрации — удержать внимание противника на правом крыле, пока действительный удар идёт там, где его не ждут.

— Где? — сказал Куропаткин.

Это был тот вопрос, после которого надо было либо молчать, либо говорить.

— В центре, ваше высокопревосходительство, — сказал Волков.

В зале стало совсем тихо.

Каульбарс наконец повернул к Волкову лицо. Лицо было не злое. Лицо было оценивающее. Каульбарс его не знал и не имел причины знать, и поэтому смотрел на него теперь как генерал на капитана, которого не намерен рассматривать в дело, но который — в эту минуту — оказался в дело допущен помимо самой Каульбарсовой воли. Это была честная пауза.

— Ваше высокопревосходительство, — сказал Каульбарс не Волкову, а Куропаткину. — Я бы хотел услышать, на каком основании капитан утверждает.

— Капитан, — сказал Куропаткин. — Слышите?

— Слышу.

— Отвечайте генерал-адъютанту.

Волков чуть-чуть повернулся, но не повернулся целиком, — так, чтобы и Куропаткина видеть, и говорить Каульбарсу. Этому он научился ещё до Артура, в одной командировке с офицерами, у которых старшие были разные.

— Генерал-адъютант, — сказал он. — Я не утверждаю. Я предлагаю рассмотреть.

— Это не ответ, капитан.

— Сейчас отвечу. — Волков выдержал секунду. — Основание первое: в открытых сведениях по перемещениям японских частей с двадцать четвёртого марта по седьмое апреля уплотнение идёт на правое крыло. Это в докладе полковника Михеева. Основание второе: дороги, по которым подходят их резервы, выходят к центру медленнее, чем к крылу, потому что от Хайчэна к центру одна железнодорожная ветка и две полевых, а к крылу — две железнодорожных и три полевых. Это значит, что перебрасывать резервы с крыла к центру в течение первого дня они не успеют. Основание третье. — Он чуть остановился. — Они нас на правом фланге ждут. Я не выношу это в основание как сведение. Я выношу это как логику: мы пойдём оттуда, откуда нам по карте удобно. Они будут встречать нас там, откуда нам по карте удобно. На центре нам по карте неудобно. Поэтому у нас на центре сегодня единственный ресурс — внезапность. Через два месяца её там не будет. Сейчас она есть.

— У вас четыре основания, капитан, — сказал Каульбарс. — Первое — общее. Второе — техническое. Третье — логическое. Четвёртое — где?

— Четвёртое — рисковое, генерал-адъютант. Я считаю долгом предупредить: при сохранении первоначального плана и при подтверждении уплотнения противника на правом крыле потери первого дня будут больше, чем рассчитано. Я не могу дать цифры. Я прошу проверить эту вероятность.

Каульбарс молчал. Он молчал так, как молчат люди, которым только что сказали то, что они в глубине уже знают, и не любят, что им это сказал капитан.

— Подполковник Якубович, — сказал Куропаткин, не отводя глаз от карты. — Сведения капитана.

— Ваше высокопревосходительство, — сказал Якубович. — Сведения капитана о перемещениях — частично совпадают с нашими. Сведения капитана о пропускной способности дорог — соответствуют справке инженерного отдела. Сведения капитана об уплотнении правого крыла — совпадают с двадцатипроцентным однократным контуром, который я докладывал. Логика капитана — оперативно непротиворечива. Я считаю долгом предупредить — он впервые позволил себе эту формулу при Волкове, и Волков отметил это, не показывая, — что у нас на сегодня нет проверенной картины центра. Сведения капитана о центре — однократные. Прежде чем менять план, я предложил бы провести трёхдневную проверку: казачьи разъезды — два, агентурный канал — один, телеграфные перехваты — текущий поток. Через трое суток я готов доложить.

— Генерал, — сказал Куропаткин Каульбарсу.

— Я не возражаю против проверки, — сказал Каульбарс. — Я возражаю против изменения замысла. Замысел — правофланговое наступление. Он утверждён. Демонстрация, страховой эскадрон Павла Карловича — в рамках замысла. Изменение центра тяжести — не в рамках замысла.

— Николай Петрович.

Линевич приоткрыл глаза.

— Я скажу осторожно, — сказал он. — Правый фланг японцы ждут. Центр — нет. Это не план. Это направление мысли. Я бы выслушал проверку подполковника. Если проверка не подтвердит ослабления центра, — никаких изменений. Если подтвердит хотя бы наполовину, — рассмотреть демонстрацию справа и удар в центре. Это будет другая операция. Я её сейчас не утверждаю. Я говорю: рассмотреть.

— Павел Карлович.

— Я в стороне, — сказал Ренненкампф, не вставая. — Конница пойдёт в любой из двух конфигураций. У меня в обоих случаях работа есть. По существу замечу одно: капитан говорит вещь, которую я мог бы сказать сам, если бы мне платили жалование за разговоры. Его, видимо, держат для этого. Я бы проверил.

Это было всё, что он сказал. Каульбарс на короткое — на полсекунды — повернул к Ренненкампфу глаза, без выражения, и снова опустил их в карту. Между Ренненкампфом и Каульбарсом, видимо, была какая-то старая история; Волков её не знал, и хорошо, что не знал.

Куропаткин держал паузу долго. Так долго, что Якубович за это время чуть-чуть, на палец, сдвинул свой левый локоть по столу. Это было единственное движение Якубовича за всё совещание.

— Подполковник, — сказал наконец Куропаткин. — Проверка. Трое суток. С завтрашнего утра. По всем трём каналам. Доклад мне — десятого, к восемнадцати.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

— Александр Васильевич. Замысел — пока в силе. Сроки — пока прежние. По итогу проверки — решим окончательно.

— Слушаюсь.

— Капитан Волков.

— Слушаю, ваше высокопревосходительство.

— Сядьте.

Волков сел.

Куропаткин держал глаза на карте, не на столе и не на людях за столом, а на самой карте, и сказал негромко, почти про себя:

— У нас на каждой карте есть удобное место. На каждой карте противник его видит так же, как мы. Это не новость, господа. Но иногда — иногда полезно, чтобы кто-то это сказал вслух. Спасибо, капитан.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство, — сказал Волков, потому что больше ничего по форме сказать было нельзя.

Каульбарс, не повернув головы, чуть-чуть, на полшага, отодвинулся от стола. Это движение в зале не значило ничего, кроме того, что у генерал-адъютанта сегодня к капитану появился отдельный счёт. И Волков знал, что этот счёт никуда не денется.

— Дальше, — сказал Куропаткин. — Левый фланг.

И зал перешёл в обсуждение левого фланга, в которое Волков уже не входил. Линевич, всё так же с приоткрытыми глазами, докладывал о состоянии своих частей. Каульбарс слушал в карту. Ренненкампф ставил у себя на бумаге короткие галочки. Якубович не двигался. Волков смотрел на свою левую ладонь, лежавшую на колене. Ладонь была не теплее правой.

Через двадцать минут совещание кончилось.

Куропаткин встал, не торопясь. Все встали тоже. Куропаткин кивнул Каульбарсу — нечто среднее между уставным и человеческим, — Линевичу подал руку («Николай Петрович»), Ренненкампфу — короткий поклон головы, Якубовичу — взгляд без выражения. Заславский у двери открыл дверь.

— Капитан Волков, — сказал Куропаткин.

— Слушаю, ваше высокопревосходительство.

— Останьтесь.

Каульбарс на пороге задержался ровно настолько, чтобы не выглядело, что задержался. Потом вышел. Линевич вышел сразу. Ренненкампф вышел последним, шаг тихий, как у кошки.

Якубович задержался у двери.

— Ваше высокопревосходительство, — сказал он. — Я понадоблюсь?

— Нет, Геннадий Петрович. Идите.

— Слушаюсь.

Якубович вышел. Дверь Заславский закрыл с той стороны.

Они остались вдвоём.

IV

Куропаткин не сел. Он стоял за председательским местом, опираясь обеими руками о спинку стула. Перчатки лежали слева на сукне. Он смотрел в карту. Волков стоял у своего стула, у двери; от стола его отделяло шагов восемь, не меньше.

— Подойдите, — сказал Куропаткин.

Волков подошёл и стал в шаге от стола, не вплотную.

Куропаткин не сразу заговорил. Он провёл двумя пальцами по карте — по той самой линии, по которой час назад показывала указка Михеева. Линия начиналась от Хайчэна, шла на север, расширялась веером и упиралась в наши позиции. Ноготь у Куропаткина был обрезан коротко, не до мяса.

— Капитан, — сказал он, не поднимая глаз. — Откуда у вас уверенность.

Волков ждал этого вопроса в той форме, в какой Якубович его обозначил три часа назад, и поэтому был готов не к вопросу, а к ответу.

— Уверенности нет, ваше высокопревосходительство, — сказал он. — Есть оценка вероятности.

— Слова разные, смысл один. Откуда оценка.

— Из нескольких источников.

— Перечислите.

Это была серьёзная просьба, не разговорная. Волков перечислил по пальцам, не показывая руки.

— Первое: моё знание противника по полугоду в Артуре. Я видел, как они разворачивают резервы. У них есть привычка к выгодному месту встречи и есть терпение. Это не оценка из таблицы. Это оценка из работы.

— Принимается.

— Второе: дороги. Я смотрел эту карту много раз. Я перечитал по дорогам сегодня утром, чтобы быть уверенным. Это не моё знание, это карта.

— Принимается.

— Третье: общая картина по сводкам. Мне достаются те же сводки, что и подполковнику Якубовичу. По его собственным сегодняшним словам — двадцать процентов однократны и не подтверждены. Из этих двадцати процентов более половины указывают на правое крыло. Значит, правое крыло уплотняется. Это не моё мнение. Это арифметика.

— Принимается.

Куропаткин молчал. Потом сказал — тише и не глядя на Волкова, как говорят люди, которые по-настоящему хотят слышать ответ:

— Этого мало, капитан.

— Так точно, — сказал Волков.

— Что у вас сверх этого.

Волков несколько секунд молчал. Это были, наверное, единственные несколько секунд за весь день, когда он не помнил, что делать. Потом он сказал то, что только и можно было сказать.

— У меня, ваше высокопревосходительство, сверх этого — десять лет чтения. Я в свободные часы много читал по этой войне, по другим войнам, по русско-турецкой, по работам генерального штаба, по работам не наших. Когда я читал, я часто отмечал у себя — не потому, что хотел отмечать, а потому, что читать иначе не умею, — где у командующих в чужих войнах удар по удобному направлению кончался хуже, чем удар по неудобному. У меня в голове за эти десять лет накопилось много таких случаев. Когда сегодня полковник Михеев докладывал, я сравнивал не с этой картой, а с теми случаями. По тем случаям сегодняшняя карта похожа на канун плохого первого дня. Это не сведение. Это привычка читать. Я не имею права предлагать вам этого как доказательство. Я имею право только предложить рассмотреть.

— Где вы это читали, капитан.

Это был тот самый вопрос. Волков посмотрел Куропаткину прямо в глаза — не вызывающе, а ровно — и сказал:

— Где придётся, ваше высокопревосходительство. Полковые библиотеки. Старые номера «Военного сборника». У одного знакомого в Петербурге была неплохая полка, я к нему ходил по выходным, когда был в Академии вольнослушателем три месяца зимой третьего года. Я не назову вам ни одной книги по голове, потому что я их по головам не запоминал. Я запоминал случаи.

— Случаи, — сказал Куропаткин.

— Так точно.

— Капитан, — сказал Куропаткин, и голос у него теперь был усталый, не строгий. — Вы можете назвать одного знакомого, у которого хорошая полка, и в Академии вольнослушателем три месяца. Я предполагаю, что половина этого правда, а половина — формула. Это нормально. У меня тоже бывают формулы.

— Так точно.

— Я не буду спрашивать, какая половина. У меня, как и у подполковника Якубовича, нет к этому процедурного пути. Я говорю вам это сейчас, чтобы вы знали: сегодня, в этой зале, я вас услышал не потому, что вы артурец и не потому, что вас просил Кондратенко. Я вас услышал потому, что вы сказали вслух то, что надо было сказать вслух. Это редко делают. Я хочу сказать вам спасибо за это. Вы знаете, что в этой зале «спасибо» — не валюта.

— Знаю, ваше высокопревосходительство.

— Хорошо. — Куропаткин чуть-чуть, на полпальца, провёл по карте. — Теперь о деле. Если проверка подполковника подтвердит хотя бы наполовину то, что вы говорите, операция будет другая. У вас в этой другой операции будет роль. Вы у меня сегодня в первый раз; во второй раз я вас увижу в этой зале не раньше, чем подполковник доложит. До того дня — подчиняйтесь подполковнику, как подчинялись.

— Слушаюсь.

— Если проверка подтвердит меньше чем наполовину — операция пойдёт в первоначальном замысле. Ваш батальон будет включён в неё там, где подполковник укажет. Никаких особых задач у вашего батальона у меня в голове сегодня нет. Я вам это говорю, чтобы вы не обольщались.

— Не обольщаюсь, ваше высокопревосходительство.

Куропаткин впервые поднял глаза от карты. Глаза у него были, как и снизу казалось, без определённой ноты, но теперь Волков увидел, что в них есть одна вещь, которую снизу не было видно: они смотрят, как смотрят люди, которые много раз отдавали приказы, после которых не спали.

— Капитан. — Куропаткин сказал это тихо. — Уменьшайте цену, капитан. Победу я вам сегодня не обещаю. Вы понимаете, что я говорю?

Это была та же мысль, что у Кондратенко. Только сказанная другим человеком. Волков не подал виду, что узнал.

— Понимаю, ваше высокопревосходительство.

— Идите, капитан.

— Слушаюсь.

Волков коротко поклонился — тот же поклон, что и у двери Якубовича утром, — повернулся и пошёл. У двери он на полсекунды задержался — не оборачиваясь, — потому что услышал, как Куропаткин негромко, сам себе, не для него, сказал в карту:

— Удобное место.

И провёл по линии.

Волков вышел.

V

В коридоре было пусто. Заславский стоял у дальней двери, не у этой; видно, было ему велено отойти. Якубовича в коридоре не было. Каульбарса, Линевича, Ренненкампфа — никого.

Волков дошёл до Заславского. Заславский сделал полшага в сторону.

— Ваше благородие. Планшет в приёмной.

— Спасибо, поручик.

В приёмной Якубовича не было тоже. Стакан из-под чая Заславский унёс. Лист с расписанием лежал на столике, аккуратно сложенный. Волков взял планшет, надел шинель, поправил шашку. Часы показывали без двадцати четыре.

— Ваше благородие, — сказал Заславский. — Подполковник просил передать: завтра ваш батальон работает по обычному распорядку. Дополнительных распоряжений не будет. Когда понадобится — пакет.

— Хорошо.

— Двуколка ждёт.

— Спасибо.

Волков пошёл к двери. У самой двери он обернулся.

— Поручик.

— Слушаю, ваше благородие.

— Подполковник у себя?

— У командующего.

— Понятно.

Волков вышел во двор.

День к четырём часам вытянулся. Солнце висело мягко, не яркое, без облаков над крышами. Двуколка стояла у крыльца; казак на козлах смотрел вперёд, не обернувшись. На галерее, у дальнего конца, у той самой колонны, опять стоял Стогов. На этот раз он не курил. Он смотрел на двуколку. Когда Волков сел и казак поднял вожжи, Стогов на секунду чуть приподнял подбородок — не для приветствия, а для отметки — и тут же отвернулся. Это было профессиональное движение человека, который привык запоминать лица не для дружбы.

— На вокзал, — сказал Волков.

— Слушаюсь.

Двуколка пошла. У ворот штаба казак пропустил две санитарных, два обоза с фуражом и одного верхового без отдания чести. Под воротами, на старом каменном пороге, Волков на секунду закрыл глаза. Под левой ключицей всё лежало плотно; тепло не менялось. Третьей ноты не было.

Поезд на Янтай уходил в семнадцать ноль пять.

На вокзале он купил газету «Манчжурский Вестник» — двухдневной давности, других не было — и пошёл вдоль платформы к третьему пути. Газета была хорошим прикрытием для лица. Лицо его сегодня устало больше, чем он сам бы хотел признать; в стекле буфета у входа на платформу он увидел себя в тот короткий миг, когда не следил, и увидел человека, у которого глаза западали глубже, чем утром. Он отметил это и не стал удерживать.

На второй полосе газеты, в нижнем углу, было короткое сообщение: «Эскадра вице-адмирала З. П. Рожественского, по последним сведениям, пройдя Сингапур, продолжает следование к водам Дальнего Востока. Срок прибытия не сообщается». Волков прочёл это сообщение трижды и сложил газету. До Цусимы — три с небольшим недели. Меньше месяца.

Он сел в третий вагон, у окна. Купе было ещё пустым. Поезд тронулся ровно в пять минут шестого. Колесо стучало о стыки, и от стука у Волкова под левой ключицей понемногу — не сразу, не быстро, — стал прибывать жар. Не в иконке. В нём самом. Жар от того, что в зале сегодня было сказано вслух то, что должно было быть сказано вслух, и услышано тем, кто должен был услышать. Жар оттого, что услышано было — и всё равно, всё равно, по тому, как Куропаткин стоял у карты и говорил «удобное место» сам себе, — Волков знал заранее, что проверка подполковника принесёт «частично подтверждается», что план изменится «с учётом выявленных обстоятельств», что демонстрация справа будет, удар в центре будет тоже, но не один. И что в этом «не один» — в этой полумере, в этом двойном замахе разом по обоим направлениям — и ляжет половина людей его батальона. И его собственная половина тоже.

Он закрыл глаза.

«Уменьшайте цену», — сказал Куропаткин.

«Не ломать командующего, а снижать цену его ошибок», — сказал Кондратенко десять дней назад в купе.

Это была одна и та же мысль. Сказанная двумя людьми, которые друг друга в эти дни не видели, и сказанная не сговорясь, потому что эта мысль висит в воздухе любого штаба перед любой большой операцией; и горе тому штабу, в котором её никто вслух не произносит.

Волков открыл глаза.

В стекле бежали назад телеграфные столбы, рыжая от талого снега земля, дальние дымы у разъезда. На востоке, за лесом, начинало наливаться вечером. В купе, через дверь, прошёл проводник, отдал честь, увидев Георгии, и не задержался. Часы Волков не доставал.

Он, не открывая планшета, перечислил у себя в голове то, что нужно было сделать к завтрашнему утру в Янтае.

Первое. Вызвать Аскинадзе и Калачёва. Сказать Аскинадзе короткую фразу: «Учебный режим до десятого без изменений; десятого вечером — общее построение, я буду». Сказать Калачёву: «По строю — не собирать». Не объяснять причин. Слова Куропаткина они узнают, когда им нужно будет их узнать.

Второе. Вызвать Ржевского. Сказать ему: «Бумага по проводу — сегодня же на стол подполковника. Я обещаю, что в этот раз бумага дойдёт. Если до пятнадцатого провод не придёт, пойдём через интендантскую руку. Об этом — между нами».

Третье. Курапов. Списки сапог второй поставки — добавить в санитарную линию, отдельно от обувной. Ускорить замену.

Четвёртое. Свиридов. Четыре прохода — должны быть к субботе, как и обещано. Если не успевает — в среду на разводе доложить. Не в субботу к вечеру, как в первой попытке.

Пятое — внутреннее, не для строя. На личный лист в тонкой папке без надписи добавить шестую строку. Шестая строка должна быть короче пятой.

Какая — он пока не знал.

Он откинулся на спинку и прикрыл глаза до конца.

За окном темнело.

В Янтае он сошёл в начале десятого. На перроне стоял Огнев в шинели, с расправленными усами, и видно было, что он стоит здесь не с пяти и не с семи, а с того времени, как ему сказали, в каком поезде капитан вернётся.

— Ваше благородие.

— Тихон Савельич.

— В палатку? — Огнев смотрел в стену вокзала, не в Волкова, и это значило, что Огнев уже всё для себя понял по лицу капитана и не намерен выспрашивать.

— В палатку, — сказал Волков. — Утром — Аскинадзе, Калачёва, Ржевского, Курапова, Свиридова. По одному. Аскинадзе первым, к шести. Скажешь.

— Будет.

— И ещё, Тихон Савельич.

— Слушаю.

— До десятого — учебный режим без изменений. Если меня кто спросит, что было в Мукдене, — отвечай: «Капитан был. Совещание было. Капитан вернулся».

— Будет. — Огнев чуть-чуть, на четверть пальца, расправил левый ус и не расправил правого. — А оно было?

— Было, — сказал Волков.

Огнев в стену вокзала не сказал больше ничего. Он повернулся, пошёл вперёд, на полшага впереди капитана, как ходил всю кампанию, и Волков, идя за ним, понял, что три часа в кабинете Якубовича утром, час двадцать в зале совещаний и десять минут наедине с командующим — на сегодняшний день — закончились. Дальше начиналось другое: проверка подполковника, трое суток ожидания, и тот самый воздух перед большой операцией, в котором слова «цена ошибки» начинают обозначать конкретных людей.

У шлагбаума стоял часовой — не Долгушин, незнакомый, из новых. Он крикнул отзыв, козырнул, открыл. За шлагбаумом пахло гречневой кашей с салом — Огнев, видно, велел не закрывать котёл до возвращения. У штабной палатки горел фонарь.

В палатке на столе, под журналом батальона, в тонкой папке без надписи лежал личный лист с пятью строками — той самой пятой строкой, которая днём в Мукдене ни разу Волкову на язык не пришла, и не должна была прийти.

Волков снял шинель, повесил шашку на крюк, пододвинул стульчик. Жестянка под левой ключицей легла ровно. Он выдвинул из-под журнала тонкую папку, развернул лист — развернул в первый раз за день, — и шестая строка пришла сама.

Он взял карандаш и написал её снизу, под пятой:

удобное место. — японцы видят его так же, как и мы.

Карандаш он отложил. Лист сложил, папку положил на место, журнал положил сверху.

Огнев из-за полога сказал:

— Кашу — сейчас?

— Сейчас, Тихон Савельич.

И только теперь, в десятом часу вечера 8 апреля, в палатке батальона в Янтае, Волков почувствовал, что устал. Усталость была не плохая — рабочая. Под левой ключицей тёплый ровный участок прошёл всё ту же ноту, что и пятого, и третьего, и второго — без изменения. Он отметил это и не стал удерживать.

До проверки подполковника — трое суток.

До Цусимы — меньше месяца.

Уменьшать цену.

Каши Огнев положил две полные ложки.