К пятому часу утра первого апреля ст. ст. в штабной палатке батальона лампа стояла ровно и горела жёлтым. За три ночи Волков успел эту лампу выправить — фитиль теперь шёл, как должно, без копоти на стекле.

Журнал лежал по правую руку. Слева — три плоские стопки бумаг: рапорт поручика Аскинадзе по сдаче батальона, опись имущества, рапорт фельдшера Курапова по санитарной части. Под журналом, в тонкой папке без надписи, лежал отдельный лист, на котором Волков писал не для штаба и не для приказа, а для себя.

На листе было четыре строки.

тройки.

артиллерия с закрытых.

связь.

сапёрная полоса. — проволока, заходы, ночью.

Под четвёртой строкой — пустое место. Пятой строки не было ещё. Волков знал, что её придётся вписать к среде, и знал примерно какую. Он не торопился.

Огнев вошёл в палатку с жестяным кофейником без ручки в одной руке и со связкой солдатских кружек в другой. Кофейник он держал тряпкой — той же, что в Артуре.

— Ваше высокоблагородие, четверть шестого, — сказал он, ставя кофейник на угол стола. — Кашу повара уже подняли, к шести унтеры обещали быть.

— Тихон Савельич. Семён.

— Что Семён?

— Где Семён.

Огнев расправил усы пальцем — медленным движением, которым обычно объяснял начальству вещи, требующие, чтобы их объяснили один раз и больше не возвращались.

— Семён, ваше благородие, в Харбине остался. По госпитальной команде. Он в санитарном поезде шёл с Натальей Дмитриевной до Лаояна, после Лаояна его перепрошили в Харбин, при втором сводном госпитале. Мне на станции говорил — доедет, через интендантскую почту весточку пришлёт. Я на это и надеюсь.

Волков ничего не сказал. Огнев налил кофе в кружку, поставил кружку на стол и тоже ничего не сказал.

— Хорошо, — наконец сказал Волков. — Пусть будет при втором сводном.

Это и было решение по Семёну.

* * *

Аскинадзе откинул полог палатки в шесть без малого. Шинель та же, что в первый день, перешитая по чужой мерке, коротковатая в плечах; лицо умное, аккуратное, заметно усталое. На груди — кожаная папка с тонкой стопкой бумаг.

— Ваше высокоблагородие. Поручик Аскинадзе явился по утреннему распорядку.

— Так точно, поручик. Садитесь.

Аскинадзе сел не сразу: сначала положил папку на угол стола и только потом, с короткой паузой, опустился на табурет.

— Разрешите начать с ночного наряда?

— Начинайте.

— Дежурным по батальону был фельдфебель Калачёв. По первой и третьей ротам — старшие унтеры Зябликов и Перегуд. По пятой — поручик Ткачёв. Происшествий не было. Часовой у шлагбаума — рядовой Долгушин, Семипалатинская губерния, восемьдесят шестого года рождения, с поста сменён в три с пятнадцатью.

— Ткачёв сейчас где?

— У третьего шатра. Поднимает пятую.

— Хорошо. — Волков положил карандаш ровно по краю журнала. — Поручик. С сегодняшнего числа вы на батальоне второй. Я знаю, что вы держали его полтора месяца. Я не намерен этого забывать. Но порядок приёма есть порядок.

— Так точно, ваше благородие.

— Я вас попрошу, — Волков ровно посмотрел Аскинадзе в лицо, — не угадывать мои распоряжения наперёд. Если у меня будут вопросы — я задам. Если ваше мнение мне нужно — я попрошу. Если оно мне не нужно — это не обида, это удобство.

Аскинадзе чуть опустил голову — короткий поклон, не кивок.

— Понял, ваше благородие.

— И второе. — Волков положил руку поверх тонкой папки без надписи, не открывая её. — Сегодня я объявлю на батальон новый учебный режим. Часть его в уставе не значится. Часть — значится, но в иной форме. Я хочу, чтобы все мои нововведения были оформлены отдельным листом. Приказ по батальону, через канцелярию, с моей подписью. Бумага вперёд, исполнение следом.

— Разрешите уточнить.

— Уточняйте.

— Это для отчётности по штабу — или это…

— Это для штаба, — спокойно сказал Волков. — В первую очередь — для штаба.

Маленькая пауза.

— Так точно. Понятно. — Аскинадзе поднял глаза, и в этих глазах прошло то, чего в первый день не было: рабочее уважение без преждевременности. — К полудню подготовлю проект.

— К полудню — короткая выписка, — поправил Волков. — Полный приказ — к среде. Третьего числа к вечеру.

— К среде, ваше благородие.

* * *

К шести утра воздух над Янтайским плацем стоял такой, что вылетающее из груди дыхание не сразу растворялось. Снег с северной стороны брустверов держался ещё плотный, ноздреватый; по южному краю плаца — обнажённая уже земля, серо-бурая, влажная.

Калачёв стоял перед строем, и его каменное ровное лицо в наряде было таким же, каким Волков видел его впервые два дня назад: ровно вытянутая шея, борода влажная от пара, руки опущены чуть жёстче, чем требовал устав.

— Батальон! Смирно!

Голос Калачёва шёл по плацу не громче ружейного выстрела на воздухе: ровно, плотно, без напора в верхних нотах. По строю прошла короткая волна — спины подобрались.

— Господа офицеры! Командир батальона.

Калачёв сделал три шага в сторону, освобождая место. Волков вышел вперёд. Снял перчатку с правой руки. Перчатку держала левая.

— Господа. С сегодняшнего числа батальон переходит на учебный режим. Полный приказ — к среде; короткая выписка — к полудню. До среды все занятия — по уже размеченному распорядку. Кто не понял своего шатра — спросит у фельдфебеля Калачёва или у поручика Аскинадзе. Все вопросы — до построения, не во время.

— Я знаю, что половина из вас — артурские. Я знаю, что половина из вас — не артурские. Я не намерен говорить артурским, что они уже всё знают, а не артурским — что им, мол, ещё учиться. Учиться будем все. И артурские в том числе.

Голос держался ровно.

— В Артуре мы делали вещи, которых в уставе не было. Здесь мы их делать будем тоже. Но прежде — я объясню, почему. И каждое из этих «почему» будет лежать у фельдфебеля Калачёва на бумаге.

Из строя кто-то — Волков краем глаза увидел тонкий подбородок и короткую ссадину на скуле — чуть приподнял голову. Долгушин. Лицо нового пополнения.

— Поручики Ткачёв, Мещерский — ваши роты со мной до девяти на учебной полосе. Поручик Воронин — пулемётная команда у себя; в десять — со мной. Поручик Ржевский — на батарее; в одиннадцать — со мной у вас. Господа фельдфебели и старшие унтеры — список построений и нарядов на сутки до среды у Калачёва к семи.

— Слушаюсь, — ответили из строя короткими голосами.

— Калачёв.

— По строю будет исполнено, ваше благородие.

— Разойтись.

* * *

К семи учебная полоса под плацем выглядела так, как Волков выправил её к концу третьей ночи: четыре земляных бруствера в длину сорок шагов; между ними — проходы; в конце полосы — заглублённый окопчик на одного с присыпом сверху; справа — проволочный заход в полтора зигзага, без доводки.

Свиридов стоял у проволоки. Невысокий, с короткими сильными руками; бородка тёмная, аккуратно подбритая; шинель — чужая по росту, рукав закатан до локтя на правой; в правой — короткий стальной кругляк длиной в пол-аршина, оструганный с одного конца под рукоять.

— Что у тебя, Свиридов?

— Ваше высокоблагородие, — Свиридов выпрямился; рука с кругляком пошла к боку — не уставно, а по привычке слесаря, — заход не доведён. По уставу его и не положено. По уставу ставится прямой ряд.

— Знаю, что не положено. Это ты у себя на участке поставил?

— Так точно. Сам ставил, сам с двумя нижними чинами. К утру третьего числа доделаю.

— Покажи.

Свиридов показал. Заход был сделан правильно: два угла под тупой к входному проходу, с разрывом в шаге двух с половиной, чтобы атакующий, идущий ночью или в дыму, в первой попытке проскочить — не проскочил. Волков, не наклоняясь, видел и второе, и третье — что Свиридов ставил колья не по линеечке, а так, чтобы проволока шла в три ряда, но на разной высоте: один — по колено, второй — по пояс, третий — на лицо.

— Где учился?

— Ваше высокоблагородие, на гражданской — у дядьки на путевом обходе по железной дороге. На службе — в Артуре, у вашего нижнего чина Бочарова на седьмой батарее. Бочаров погиб в декабре. — Свиридов сказал это ровно, как сказал бы про погоду.

— С сегодняшнего числа ты в сапёрный взвод. Старшим унтером — пока временно, до приказа. С приказом разберётся канцелярия.

Свиридов выпрямился ещё сильнее, и в этом единственном движении было всё, что подобает.

— Слушаюсь, ваше благородие.

— И ещё, Свиридов. — Волков чуть понизил голос — не для тайны, а для рабочей точности. — Этот заход — не показ. Я хочу, чтобы у нас в батальоне было четыре таких на учебной полосе, по одному на роту, до субботы. И чтобы каждый — твоей рукой проверен. Если не успеешь — скажи в среду на разводе, не в субботу к вечеру.

— Скажу, ваше благородие.

* * *

После Свиридова Волков подошёл к первой роте. Первая строилась на дальнем краю полосы под Зябликовым.

— Старший унтер. Девять человек ко мне, по моему выбору.

— Слушаюсь.

Волков выбрал не лучших и не худших. Выбрал тех, кого ещё не видел в работе: трёх артурских из пятой роты, четверых из пополнения и двоих, чьи лица показались ему просто внимательными. Один из этих внимательных был Долгушин.

Девять человек встали перед ним коротким полукругом.

— Слушайте. — Волков говорил ровно, не повышая. — В уставе пехотный взвод ходит цепью. В цепи человек идёт рядом с человеком; в цепи каждый — под огнём наравне; в цепи, когда падает один, остальные идут дальше. Это устав. Это работает там, где работает.

Волков переложил перчатку из левой руки в правую и дал ей лечь свободно.

— Сегодня мы будем учиться другому. Не вместо устава — вдобавок. На участках, где цепь не работает, то есть где открыто, далеко и под пулемётом, мы будем ходить тройкой.

Он сделал шаг вперёд, развёл руки чуть в стороны.

— Тройка — это три человека. Двое — стрелки. Третий — подносчик. Подносчик не «подсобный», не «хозяйственник» и не лишний. Подносчик — это тот, кто несёт с собой запас патронов и гранат и кому ничего больше нельзя поручить. У него на рогожке должен быть чёткий запас, посчитанный, не «сколько навалили». В тройке все трое идут не в шеренгу, а уступом: один впереди, второй чуть сзади и в стороне на пять шагов, третий — подносчик — ещё на пять и за вторым. Перебежками. Никто не идёт двумя ногами вместе с другим. Когда впередний бежит — двое лежат и стреляют. Когда лёг впередний — бегут двое. Никогда — все трое. Никогда — никого вместе по одной линии.

Из строя кто-то — Перегуд, тонкий, бритый, с тёмными глазами, — вытянул шею.

— Ваше высокоблагородие, разрешите вопрос.

— Спрашивайте, Перегуд.

— А в атаке как? Если на штык?

— Тройка на штык не ходит. На штык ходит вся рота. Тройка — это до штыка. Тройка нужна там, где штыка ещё нет, а пуля уже есть. То есть — на сто шагов до японской линии и до неё. Когда подошли — тройка превращается в трёх человек роты. И идут уже как рота.

Перегуд опустил голову — не кивком, а так, как делает человек, знающий, что ответ ему пригодится через две недели.

— Старший в тройке, — продолжил Волков, — не я и не Калачёв. Старший назначается из этих троих, из стрелков. Старший отвечает за подносчика и за товарища. Если пал старший — старшим становится второй стрелок без команды; подносчик не становится старшим никогда. Подносчик — ученик до тех пор, пока не покажет, что он стрелок.

Волков прошёл взглядом по полукругу — медленно, без выбора в первую секунду, чтобы каждый успел подобраться.

— Долгушин.

— Я, ваше благородие.

— Назначаю тебя сегодня подносчиком.

— Слушаюсь… — голос дрогнул, выправился. — А когда же мы пойдём, ваше благородие?

Волков, не отводя глаз, ответил:

— Когда я скажу. И не раньше. Сегодня — учим.

Долгушин — лицо мальчишеское — вытянулся ещё раз.

— Зябликов.

— Я, ваше благородие.

— Разбейте девятерых на три тройки. По вашей оценке: кто кого тянет, кто кого замедляет — учтите. Старшего я назначу сам.

Зябликов разбил хорошо: артурского к двум новичкам в каждой тройке, чтобы старая школа держала молодую руку. Старшими Волков назначил трёх артурских. Подносчиками — Долгушина и ещё двоих.

Полоса в сорок шагов между первым и вторым бруствером прошла трижды. Первая попытка вышла из рук вон: подносчики не пригибались как должно; артурский старший в одной из троек побежал сам и не дождался команды; во второй тройке стрелок-подносчик, привыкший к строевой шеренге, после первой перебежки встал на колено в линию с товарищем, а не в стороне. Все эти ошибки Волков назвал поимённо.

— Это не плохо, — сказал он, когда тройки выстроились снова в полукруг. — Это первый раз. Я сейчас покажу, что было неправильно — не потому, что я придираюсь, а потому, что в бою каждый из этих неправильных шагов стоит человеку левой стороны лица.

Он показал. Четыре конкретных ошибки — без обобщений, без «вот видите».

На второй попытке артурский старший выждал команду. На третьей — подносчик Долгушин на перебежке упал не сразу за вторым, а ровно на пять шагов в сторону и сзади, как должно. И когда он упал, на лице у него было то выражение «учусь, и кажется, выходит», которое Волков знал ещё по своим солдатам в Чечне в девяносто пятом и которое не имеет ни эпохи, ни страны.

После третьей попытки Зябликов сам, не дожидаясь команды, перестроил две тройки и пустил их на четвёртую. Волков не вмешался.

К девяти первая рота отработала тройку дважды. Калачёв стоял у дальнего бруствера, опираясь на саблю не рукояткой, а ножнами. На лице его ничего не отразилось ни в первой попытке, ни в третьей. После четвёртой — Калачёв сделал короткое движение бородой, означавшее «понятно».

* * *

К одиннадцати Волков пошёл на батарею.

Артпозиция Ржевского на третий день была не вполне готова. Орудийные дворики были вырыты ровно на три из четырёх: четвёртый только размечен; передки стояли в ряд за коновязью; погреба — в стадии начатого котлована. Но позиция была расположена — и здесь Ржевский был прав абсолютно — на обратном скате.

Ржевский ждал у первого дворика. В руке — сложенный вчетверо лист с рукописными расчётами. Левая рука, после январской раны держащая лучше правой, держала именно его.

— Дмитрий Алексеевич.

— Фёдор Семёнович. Покажете.

Ржевский показал. Он не водил рукой по горизонту, как делал бы артиллерист театральный; он подвёл Волкова к самому дворику первого орудия и присел на корточки. Волков присел рядом.

— Вот линия гребня, — карандаш Ржевского лёг ровно на сложенный лист. — Вот мы, тут, на обратном скате. Японца отсюда не видим. Япония отсюда нас не видит. И это — главная штука. Стрелять, не видя цели, — это не шутка из устава, это работа. Наблюдательный пункт у меня вынесен вперёд на двести шагов, на гребень, в землянку с двумя амбразурами и крышей вершка четыре, не больше. С гребня в трубу видим всё.

— Связь?

Ржевский потёр переносицу. Это движение, которое Волков знал ещё по Артуру, означало «теперь о неприятном».

— Связь, Дмитрий Алексеевич, — сказал он, — это и есть половина твоего «закрытого». Без связи мне с этой батареей цена — рота с винтовками. Связь у меня сейчас — флажки в две стороны и провод полевого телефона, всего двести аршин. Двести. От гребня до первого дворика — едва-едва хватает; на четвёртое орудие провода нет совсем; а в дождь флажков на гребне не разглядишь.

— Сколько надо.

— Чтобы по-настоящему — пятьсот. Чтобы по-моему стыдно — триста пятьдесят.

— Триста пятьдесят будет.

Ржевский глянул на него — без улыбки.

— Дмитрий Алексеевич. Триста пятьдесят аршин полевого телефонного провода в апреле пятого года в Маньчжурии — это или у Якубовича из-под локтя, или у интендантов через очень ловкую руку. У меня такой руки нет.

— У меня — рука Огнева, — ровно сказал Волков, — и расходный лист. И ещё — приказ по батальону, который я подпишу к среде. В этом приказе будет ясно сказано, что батарея идёт в учебный режим стрельбы с закрытых позиций. Без этого пункта в приказе провод тебе никто не даст. С этим пунктом — даст не быстро, но даст.

Ржевский молчал две полные секунды.

— Половина того, что ты делаешь, в уставе не значится, — наконец сказал он негромко. — Ты понимаешь, что Якубович, как только увидит этот приказ, потребует к нему второй приказ — пояснительную записку, и третий — заявку с расходом по интендантству, и четвёртый — обоснование по тактической надобности.

— Понимаю.

— Ну хорошо. — Ржевский потёр переносицу второй раз. — Тогда подготовь бумагу. Я тебе на ней половину сделаю. Половину расчётной части. Тактическое обоснование — твоё, потому что артиллерист не имеет права в рапорте писать слова «штурмовая тактика» и не должен. Снабженческое обоснование — мы с тобой поделим: я дам потребные нормы, ты — основание. И тогда я работаю.

Волков ничего не ответил вслух. Он отложил это как пятую строку под четырьмя.

* * *

После полудня в штабную палатку зашёл Курапов.

Курапов был фельдшер старого выпуска: лет сорока пяти, ростом ниже среднего, с короткой жёлтой бородой и руками настолько мытыми, что казались светлее лица. Полевая сумка через плечо — кожаная, по виду шитая на заказ; в сумке он держал не чудотворные средства, а ровный список и две тетради.

— Ваше высокоблагородие. Курапов, фельдшер батальона. Прошу разрешить — отчёт по санитарной части.

— Прошу, фельдшер.

Курапов сел не на табурет, а на угол скамьи — ровно так, как сидят люди, которые предпочитают записывать стоя, но если начальство сажает — садятся, чтобы не уронить тетрадь.

— На сегодня в батальоне состоит шестьсот двенадцать нижних чинов и восемнадцать офицеров. Из них в строю — пятьсот девяносто четыре нижних чина и восемнадцать офицеров. Не в строю — восемнадцать нижних чинов: одиннадцать в перевязочном пункте при батальоне, четверо отправлены в Лаоянский полевой госпиталь третьего дня, ещё трое отправлены сегодня утром. Температурящих трое — лёгкая весенняя простуда, в лазарет не отправлены, оставлены при пункте.

— На какой срок отправленные в Лаоян?

— Один — окончательно: ампутация в декабре, дальнейшее — на восстановительную команду. Двое — на две недели по бронхитам. Один — по внутреннему, неясно ещё, я в отчёте указал.

— Перевязочные материалы.

Курапов глянул в тетрадь.

— На две недели — норма. Йод — норма. Вата — на десять дней. Спирт ректификованный — на восемь дней; интендант тянет с сорокаведёрной бочкой третью неделю, мне в Артуре было хуже, ваше благородие, но я не стану равнять.

— Пишите заявку. К вечеру я подпишу.

— Так точно.

— Курапов. — Волков положил карандаш ровно. — Мне нужно от вас одно. Я ввожу учебный режим с разреженным боевым порядком и с проволочной полосой. На полосе будут резаные руки. На брустверах будут вывихи. В стрельбе с закрытых позиций будут глухие ушные. Я не хочу, чтобы это прятали. Я хочу, чтобы это шло в отчёт точно так же, как в боевой день. Каждый случай — со временем, с фамилией, с тем, как был получен. И раз в три дня — мне на стол, в журнал санитарный.

Курапов чуть приподнял жёлтую бороду.

— Так точно, ваше благородие.

— У меня всё.

— У меня — нет, — сказал Курапов ровно. — У меня — фельдшерское. Разрешите.

— Прошу.

— Если у вас в учебном режиме будут перебежки и проволока, — фельдшер сказал это так же сухо, как «температурящих трое», — то к концу первой недели у вас на пункте будут двое-трое потёртых до крови ног. Не от занятий — от обуви. У нас в пополнении сапоги двух поставок: одной — добротной, второй — той, что носят неделю и пробивает. Я вам в журнале это запишу. Но если вы моё слово хотите услышать, не учу́ческое: не перебежки переменяйте — обувь смотрите. Я могу с фельдфебелем Калачёвым проверить сапоги по ротам в среду к вечеру.

Волков понял, что у Курапова между человеком и лицом — ровный фельдшерский профессионализм, и что этот профессионализм здесь — оружие сильнее йода.

— Проверьте, фельдшер. С Калачёвым — проверьте. Список потёртых обувью — отдельно от санитарного. Я этому списку дам ход.

— В отчёте укажу, ваше благородие.

* * *

За два следующих дня учебный режим перестал быть объявлением и стал работой.

Тройки первой роты Зябликов отрабатывал к девяти; затем шла третья, которую на учебной полосе вёл Перегуд. В обед — пулемётная команда поручика Воронина, который, к удивлению Аскинадзе, успел укомплектовать два «Максима» из неполного боекомплекта за счёт трофейного запаса. Запас Огнев привёз по старой артурской интендантской линии — через Аввакумова и Семёна в Харбине; на прямой вопрос «откуда» отвечал «по старому знакомству, ваше благородие, которое лучше вслух не считать». Волков спрашивать дальше не стал.

После обеда — батарея Ржевского. К вечеру второго числа Ржевский выкопал четвёртый дворик. Связь оставалась двести аршин; провода пока не дал никто. Короткая выписка приказа по батальону к полудню первого числа лежала у Аскинадзе; полный приказ — в работе.

Учебная полоса со Свиридовым к концу третьего дня имела не один, а уже три проволочных захода. Четвёртый Свиридов обещал доделать к субботе, как сказано.

Курапов сдал первый список санитарных случаев. В нём значилось семь царапин и одно ушибленное колено. Отдельным листом — двенадцать пар сапог на замену, с пометкой «вторая поставка, пробивает».

* * *

В среду, третьего апреля, к пятому часу пополудни ординарец из штаба Маньчжурских армий привёз пакет.

Пакет был серый, плотный, с печатью оперативного отдела. Внутри — один лист, написанный рукой писаря, без эмоций, как пишутся такие листы:

Капитану Д. А. Волкову, командиру отдельного штурмового батальона при штабе 3-й Маньчжурской армии.Назначается явка на оперативное совещание у Главнокомандующего на 8 апреля сего года, в 14 часов, в Главном штабе Маньчжурских армий, г. Мукден.Подполковник Генерального штаба Якубович.

Ниже, другим почерком, более тонким, — приписка от руки:

Капитан, до совещания — в моём кабинете в 11 часов 8 апреля. Без бумаг.

Эта вторая, более тонкая, и была собственно Якубовича.

Волков сложил пакет вдвое и положил под журнал, рядом с тонкой папкой без надписи.

Огнев в этот момент стоял в углу у входа в палатку с кофейником под мышкой — на этот раз пустым, готовым к свежей заправке.

— Ваше благородие.

— Тихон Савельич.

— Бумага из штаба?

— Бумага из штаба.

Огнев расправил усы пальцем.

— На совещание?

— На совещание.

— Ну, мать честная, — сказал Огнев в стену, не в Волкова. — Значит, поработаем-с.

Этим он обозначил, что разговор окончен.

* * *

Поздно вечером, около десяти, Волков сел над журналом и тонкой папкой без надписи. Лампа горела ровно; фитиль шёл правильно.

На отдельном листе под четырьмя строками он, наконец, дописал пятую — не для штаба и не для приказа, а для себя:

бумага.

И длинной паузой ниже, мелким почерком:

всё, что ниже — через бумагу. без бумаги — ничего.

Под левой ключицей, у самой иконки, ровный тёплый участок держался уже два часа, не меняясь. Волков отметил это как вторую ноту нового счёта и не стал удерживать.

За парусиновой стенкой палатки прошёл часовой. Шаги были ровные. Долгушин или другой — Волков не стал смотреть.

На третий день учебного режима Якубович вызывал его к себе.

До совещания оставалось пять суток.