В пятницу тринадцатого мая, в первой половине дня, Аскинадзе принёс в палатку обычный пакет от штаба 1-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии. Тонкий, серый, печать дивизии, без личной приписки, без подписи Якубовича в копии — копия, как обычно последние две недели, шла «в оперативный отдел Маньчжурских армий», и на копии Якубович не расписывался. Это была его манера: он не отказывался от копии, но и не подписывал её. Заславский — расписывался. Волков отметил это в третий раз и больше не отмечал. Это становилось каноном.

В пакете было распоряжение по позиционной работе на следующую неделю: продолжать работу по проволоке в пределах подножия отметки 18,7, без выдвижения; согласовать с шестнадцатым полком общий рубеж окопов в подножии гребня; представить к среде восемнадцатого мая отчёт по составу батальона и санитарной линии за апрель-май; прочее — без перемен.

Волков подписал. Аскинадзе записал. Распоряжение — в дело.

В этот же день, ближе к вечеру, пришёл второй пакет — частный, не штаба дивизии, а через посыльного из Лаояна, от Анны Игнатьевны. На пакете было «Дмитрию Алексеевичу В.» рукой Берсеневой. Внутри — короткой строкой:

Карпунин жив. Температура с пятницы — тридцать семь. Никольский снимает с второго стола в среду. Будет в Харбине через неделю.

Н. Б.

Волков положил эту строку в жестянку — восьмой по счёту лист, после того, что пришёл в среду со строками Берсеневой по Прохорову и санитарной линии. Жестянка стала чуть толще на одну сложенную вчетверо записку.

В субботу четырнадцатого мая батальон работал по расписанию: с шести до десяти утра — на проволоке у Свиридова; с одиннадцати до тринадцати — на занятиях по тройкам в подножии (тройки нужны были и здесь, без боя — Аскинадзе с Перегудом этим занимались по графику); с пятнадцати до семнадцати — пополнение и переодевание; ужин ранний, в восемнадцать; отбой — в двадцать два.

В двадцать два Волков был в палатке. Было тихо. Дождя не было — впервые за две недели вечер был сухим. Звёзды — низкие, по-маньчжурски частые. Аскинадзе вышел проверить посты.

В исходном под Кудяйцзы было — на этот вечер — пятьсот шестьдесят семь нижних чинов, восемнадцать офицеров. Из двадцати двух раненых первого мая на четырнадцатое: из девяти тяжёлых — пятеро мертвы (Прохоров, Сёмин, Лопатин, Иванов и один из четырёх безымянных), Карпунин на пункте Берсеневой, двое к этому числу в Харбине; из тринадцати лёгких — все в строю с восьмого мая, двое прошли через Лаоян и вернулись в субботу.

Где-то — где-то южнее Формозы, на том самом пути, который Волков уже не первый раз называл прямым про себя, — в этот вечер шла другая арифметика, на которую в исходном под Кудяйцзы нельзя было ни повлиять, ни даже узнать о ней до пятницы или субботы следующей недели.

Волков об этом сегодня — четырнадцатого, накануне — себе отметил один раз. Не в мысли, а в действии: подошёл к жестяному сундучку, в котором лежала папка с журналом батальона; рядом, не в папке, в отдельной сложенной серой бумаге — четыре листа, написанные им за те три дня после Григоровича, двадцать восьмого, двадцать девятого, тридцатого апреля, и продолженные первого мая после боя. Листы были сложены в одну жидкую тетрадку, на углу — карандашом «н. б.». Это значило — «на будущее».

Тетрадку Волков не открывал с воскресенья восьмого мая. До сегодняшнего вечера. Сегодня он её достал, развернул и прочёл — сверху вниз, четыре листа.

На первом листе — три строки от двадцать восьмого апреля, харбинский черновик: «1) Сангарский пролив, доп. угольщик в 500 милях севернее. 2) три телеграммы — Шанхай, Сайгон, Камрань. 3) подпись командующего флотом или морского министра, не ниже».

На втором листе — от двадцать девятого, в гостинице у вокзала Харбина утром: «4) срок — до десятого мая ст. ст. По истечении — лист недействителен. 5) канал — через Кондратенко, через ГАУ, через того, чья фамилия в Петербурге значит больше, чем „капитан Волков“».

На третьем листе — от тридцатого, в поезде Харбин-Мукден: «6) Это всё — если бы у меня была фамилия. Фамилии — нет. 7) Фамилия Кондратенко — есть. Но он едет вторым мая, а телеграммы от десятого — это шесть дней разрыва. Не успеет даже он».

На четвёртом листе — от первого мая, после боя, поздно вечером, дополнено третьего и пятого: «8) Это писалось не для того, чтобы сделать. Это писалось для того, чтобы посмотреть и понять, что делать — поздно. 9) После Цусимы — этот лист уничтожить. До Цусимы — держать. 10) Чтобы помнить, что мог. И что — не».

Волков прочёл листы в третий раз.

Сложил их в ту же сложенную серую обёртку. Завязал её той же тонкой бечёвкой, которой связывал второго мая.

Подождал.

Часы у него были в правом кармане, маленькие, на четырнадцатой минуте от часу, посреди тишины. Шёл одиннадцатый час ночи.

В исходный пришла настоящая ночь.

Жестянка под левой ключицей лежала плотно. Пятая нота — на отдельной полке, тонкая, холодная. Волков привык к ней за две недели. Почти привык. Скоро она перестанет быть отдельной — станет фоном. Но не сейчас.

Он встал. Огнев у углей в дальнем углу палатки — ему было разрешено сидеть в палатке у углей по вечерам с шестого мая по особому распоряжению, потому что у него ломило плечо в дожди, а в палатке было тёплее, чем в его двойке у коновязи — поднял на Волкова глаза и не сказал ничего.

Волков встретил глазами Огнева. Огнев — Волкова.

— Тихон Савельич.

— Ваше благородие.

— Я пойду спать через четверть часа. До этого мне нужно — у углей. Вы посидите со мной.

— Слушаюсь.

Огнев подвинулся на ту сторону жестяной таганки, где было место. Волков подошёл, сел на корточки. Тетрадку — четыре листа в серой обёртке — не развязал. Бечёвка крепкая, тонкая. Положил всё это на угли, прямо в красное.

Серая бумага сначала закурилась тонким серым дымом, потом — белым; потом по кромке поползло чёрное, по чёрному — рыжее. Бечёвка хлопнула, как хлопает в углях слабый сучок. Через минуту — ничего серого не было. Был чёрный комок с белой каймой, и каёмка эта на глазах суживалась.

Волков отодвинулся. Сел на табурет.

Огнев тонкой щепкой поправил угли так, чтобы чёрный комок ушёл вниз — туда, где жар сильнее, — и лучше прогорел. Потом ещё одной щепкой — снова. Потом ещё. К концу — комок стал серым прахом, тонкой полосой по жестяной таганке.

— Тихон Савельич.

— Ваше благородие.

— У меня к Вам — одно. С завтрашнего дня и до среды восемнадцатого — Вы сами, без напоминания, не подносите мне в палатку газет. Если Аскинадзе будет приносить пакеты от штаба дивизии — пусть приносит. От Соломатина — пусть приносит. Газеты — нет. Без объяснений.

Огнев перевёл глаза на Волкова. У него на правом усе сегодня капли дождя не было: сегодня не было дождя.

— Слушаюсь, ваше благородие.

— И ещё.

— Ваше благородие.

— Если на этой неделе или на следующей — в любую среду или пятницу — придёт от штаба дивизии депеша о флотских делах, Вы её пропустите ко мне без задержки. Понятно.

— Понятно.

— Спасибо, Тихон Савельич.

Огнев — впервые за всю эту весну — не сказал «не за что». Он отвернулся к углям и тонкой щепкой поправил их так, чтобы серый прах окончательно ушёл под красное и больше не был виден.

* * *

Депеша от штаба 1-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии пришла во вторник семнадцатого мая в семнадцать часов сорок минут. Аскинадзе принёс пакет в палатку, не вскрыл сам, как ему и было сказано на прошлой неделе по этому особому случаю. Огнев в палатке был. Волков сидел за столом с журналом батальона за вторник.

— Ваше благородие. Пакет. Печать дивизии. Не тонкий.

— Вскройте, поручик.

Аскинадзе ножом под печатью — не поперёк, под — открыл пакет. Достал три листа.

Первый лист — короткое штабное извещение, на бумаге дивизии, с подписью начальника штаба, в копии — оперативный отдел Маньчжурских армий. Текст: «Доводится до сведения для распоряжения».

Второй лист — копия телеграммы морского ведомства, сделанная с оригинала в штабе главнокомандующего Маньчжурскими армиями вчера, шестнадцатого мая, в четырнадцать ноль-ноль:

«Эскадра под командованием вице-адмирала Рожественского четырнадцатого и пятнадцатого мая вступила в бой с японским флотом в Корейском проливе. По имеющимся сведениям, понесла тяжелейшие потери в составе и личном составе. Подробности уточняются. Списки выживших ожидаются через нейтральные порты в течение двух-трёх недель».

Третий лист — короткая распорядительная страница: «По частям 1-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии: распорядок текущей недели — без перемен. Богослужебные действия — по уставу. Распоряжения на следующую неделю — в среду восемнадцатого к восемнадцати».

Волков прочёл три листа в один присест. Не быстро, не медленно — в одну скорость.

Аскинадзе стоял.

Огнев у углей — поднял голову, увидел лицо Волкова, опустил голову и стал поправлять угли тонкой щепкой.

— Поручик.

— Ваше благородие.

— Распишитесь в журнале по второму листу. С пометкой «копия принята к сведению, хранится в деле дивизионных распоряжений за май».

— Слушаюсь.

— И на сегодняшний вечер — отбой по распорядку без изменения.

— Слушаюсь.

Аскинадзе расписался. Закрыл папку. Постоял ещё секунду, не уходил — не из ожидания распоряжения, а из того, что у него в горле было слово, которое он не знал, говорить или нет.

— Ваше благородие.

— Поручик.

— Я в Тифлисском полку служил три года, а до того — у дядюшки в Кронштадте мальчиком жил пять лет. У меня — у дядюшки — на «Сисое Великом» был знакомец, мичман. Мне писал. Последнее письмо — в феврале, из Камрани.

— Знаю про «Сисоя», поручик. Я тоже.

Аскинадзе не уточнил, откуда Волков знает про «Сисоя». Это было как с подъесаулом не из соломатинских у моста: не понимать — лучше, чем не услышать.

— Идите, поручик.

— Слушаюсь.

Аскинадзе вышел.

Огнев тонкой щепкой поправил угли. Не сказал ничего. Волков три листа сложил, положил в дело — не в жестянку, в обычное дело распоряжений, потому что место копии телеграммы морского ведомства не у него под левой ключицей, а в обычном деле батальона, в одном ряду с прочими дивизионными бумагами за май.

Жестянка под левой ключицей лежала плотно. Пятая нота — на отдельной полке. Когда Волков читал второй лист — ту строку «понесла тяжелейшие потери в составе и личном составе», — пятая нота отозвалась. Не музыкой, не голосом — короткое холодное вздрагивание, как когда тонкий металлический предмет в кармане слегка соскользнёт о подкладку. Один раз. Потом — снова легла плотно, как лежала.

Волков отметил это себе. И отпустил. Не успел не отметить.

Тетрадки с четырьмя листами «на будущее» в исходном под Кудяйцзы больше не было.

* * *

В среду восемнадцатого мая в восемнадцать часов от штаба 1-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии пришёл следующий пакет. Распоряжение на неделю было — без перемен. Позиционная работа в подножии 18,7 — продолжать. Отчёт к пятнице двадцатого — представить.

Подпись Якубовича в копии — отсутствовала. Заславский расписался от своего имени.

В девятнадцать пришёл частный пакет от Анны Игнатьевны: Карпунин в Харбине, переведён утром санитарным поездом. Пакгауз под Лаояном принял и отправил. На пункте у Берсеневой — пятеро тяжёлых, ни одного из батальона.

В двадцать пришёл частный пакет от Огневого Аввакумова через его собственный канал: «Кондратенко в Петербурге с одиннадцатого мая. Записка передана пятнадцатого. Адресат — не знаю. Канал работает».

В двадцать один на лагере было тихо. Шестов с третьей ротой ушёл на ночное обучение трёшкам в подножие, потому что трёшки сегодня ему нужны были не на бой, а на повторение — на повторение, на повторение, на повторение, потому что батальон работает третью неделю позиционно и третью неделю — без боя, и третья неделя — это время, когда тройки начинают забывать, что у них в них четыре движения, не три, и из четырёх — одно про то, что свет не от палатки до повозки в три шага, а в семь, потому что повозка теперь в исходном далеко.

В двадцать два Волков был в палатке. Огнев у углей — в исходном с восьмого мая. Аскинадзе у себя в маленькой палатке через два шага от штабной — у себя.

Под журналом батальона лежала тонкая папка без надписи. В ней — лист с восемью строками, написанными в апреле, в Янтае, в Харбине, и снова в Янтае, и снова, на четырёх разных скоростях.

Лист Волков сегодня не доставал. Восьмая строка лежала плотно, как пятая нота, и так же — на отдельной полке.

Работа Волкова на эту неделю не закончилась. Список в Харбин по работе санитарной линии за май-апрель — Аскинадзе писал в своей кожаной папке весь день. Отчёт по составу батальона — завтра. Отчёт по проволоке Свиридова — в четверг. Отчёт по куриной слепоте Курапова — четверо, минус Прохоров, плюс Долгушин с пометкой о переводе — пятница.

Всё это — было. И будет.

Тетрадки с четырьмя листами — не было. Никогда больше не будет.

Это была отметка. Не запиской, не строкой, а действием. С четырнадцатого мая ст. ст. — всё, что он пишет, должно быть тем, что можно сделать, не тем, что можно бы было успеть. Между «можно сделать» и «можно бы было успеть» — расстояние, которое раньше было у него в Артуре теоретическим, а с воскресенья первого мая — практическим, через Прохорова, и с пятнадцатого — флотским, через всех тех, чьих имён он не знает, потому что списков нет ещё две-три недели.

Две-три недели — это срок, к которому в Маньчжурию придут списки выживших. Списки погибших не придут никогда. Они будут — у моря.

Волков написал в журнал батальона за восемнадцатое мая обычной короткой строкой:

«18 мая. Распорядок без перемен. Получены: распоряжение штаба дивизии на неделю; копия телеграммы морского ведомства по событиям 14–15 мая в Корейском проливе; частное извещение Анны Игнатьевны о состоянии раненых на пункте; сведения по харбинской линии. К работе. В.»

Подписал «В.».

Закрыл журнал.

Жестянка под левой ключицей лежала плотно. Пятая нота держалась. Шестой не было.

Огнев у углей подбросил тонкую щепку. Лампа была на полном фитиле — Волков велел не экономить, как первого мая. На столе у Волкова стояла кружка с кипятком, и в кипятке — на этот вечер — было щепотка настоящего чая из той Огневой жестянки, которую Огнев теперь давал не в особый день, а в четверг и в воскресенье, чтобы не приберегать на случай, потому что случаи приходили чаще, чем Огнев их заранее видел.

Волков отпил глоток. Чай был слабый, но настоящий.

Время в исходном под Кудяйцзы шло — медленно, тонкой щепкой за тонкой щепкой, лист за листом, рапорт за рапортом, неделя за неделей. До конца войны оставалось — по одному его счёту, с пятнадцатого мая в Корейском проливе — три месяца до Портсмута и сколько-то ещё после. По другому его счёту, с не сегодняшнего дня и не сегодняшнего года, — девять лет до того момента, когда то, что он сегодня делает в журнале и в санитарной линии, должно будет стать не отчётом за май одиннадцать суток, а основанием не повторить тот же май в большем масштабе.

Девять лет были дальше Цусимы. И ближе Артура: Артур уже был, а девять лет ещё нет.

Волков отпил второй глоток.

— Тихон Савельич.

— Ваше благородие.

— Кофейник Ваш сегодня — уберите на ту полку, где лежит запасная пара ленты для «Максима». Поверху. На случай, что он мне понадобится в среду.

— В какую среду, ваше благородие.

— В любую.

Огнев — впервые за всю эту весну — задержал глаза на лице Волкова дольше, чем смотрят денщики.

— Слушаюсь, ваше благородие.

Он встал, взял с угла стола свой кофейник без ручки, осторожно — тряпкой, как всегда, чтобы не звенел — и вынес.

Волков допил кружку. Поставил её на стол. Закрыл папку с журналом. Жестянку под левой ключицей подержал левой ладонью — обычно левая ладонь была у него холоднее правой; сегодня — наоборот: правая холоднее, потому что правую он только что подержал на горячей кружке, и кровь от неё ушла глубже.

Лампа горела ровно. Снаружи над исходным под Кудяйцзы стояла маньчжурская майская ночь — без дождя, тёплая, с запахом мокрой глины, который в ближайшие три недели сменится сухим запахом нагретой земли, и тогда начнётся настоящее лето.

До конца войны оставалось — три месяца.

До другой войны — девять лет.

Для одной из этих двух войн уже было поздно.

Для другой — ещё нет.