Прокуратура Пресненского района — обычное советское здание, пахнущее варёной капустой из столовой на первом этаже и старой штукатуркой. На втором этаже — очередь на допросы по какому-то другому делу: унылые люди на пластиковых стульях, кто-то курит в окне, кто-то играет в телефон.

Третий этаж тише. Кабинет триста двенадцать — в конце коридора. Следователь Ирина Валерьевна Соколова оказывается женщиной лет пятидесяти, в простом сером жакете поверх белой блузки, с собранными в хвост волосами и очень внимательными карими глазами. На её столе — стаканчик с ручками, пачка бумаг, диктофон и стакан чая, от которого поднимается пар.

— Добрый день, Елена Александровна. Садитесь. Паспорт с собой?

— Да.

— Хорошо. Я включаю запись.

Щелчок диктофона. И потом — два часа вопросов.

Она работает совсем не так, как я представляла себе по сериалам. Никакого давления, никакого театра. Обычная женщина с умным лицом, которая слушает меня внимательно и задаёт неудобные уточняющие вопросы:

— Елена Александровна, вы сказали, что в письме от двадцать четвёртого июня речь шла об аналоге акустической плитки. Но в пункте третьем этого же письма упоминается и вопрос о шумоизоляции. Вы его рассматривали как отдельную тему?

— Да. Я ответила по шумоизоляции отдельным письмом двадцать шестого июня в десять двадцать один.

— Это письмо у вас есть в распечатке?

— Да, лист четырнадцать в моей папке.

Она сверяется. Делает пометку. Следующий вопрос.

Я не сбиваюсь ни разу за два часа. Не потому, что я какая-то железная, а потому, что всё, что я говорю, — это правда, а правду не надо помнить. Её надо просто рассказать.

Один раз, в самом конце, Ирина Валерьевна откладывает ручку и смотрит на меня без протокольной вежливости — просто как человек на человека.

— Елена Александровна, я задам вопрос, который можно не записывать. Скажите честно: вы понимаете, во что вы сейчас вступили? Это не тот случай, когда заводят дело, оно лежит у нас три месяца, и все о нём забывают. У Громова серьёзный юрист, у Вольского серьёзный оппонент. Это будет длинное, изматывающее разбирательство. Ваше имя прозвучит в деловой прессе. Вам будут писать неприятные вещи. Вас будут пытаться купить. Вас будут пытаться напугать. Вы готовы?

Я думаю несколько секунд.

— Не знаю, готова ли я, Ирина Валерьевна. Но я точно понимаю, что если я сейчас откажусь, то через полгода, или через год, или через два на этом самом ресторане что-нибудь случится с кем-нибудь чужим. И вот тогда я точно не смогу с собой жить. Выбор не между «легко» и «трудно», а между «трудно с собой» и «невозможно с собой». Я выбрала «трудно».

Она медленно кивает. Включает диктофон обратно.

— Хорошо. Протокол подпишем. Ещё один момент, Елена Александровна. Имеете ли вы личные или рабочие отношения с фигурантом Никольским Артёмом Сергеевичем, владельцем «Вольский Групп-Строй»?

Я делаю вдох.

— Мы с Артёмом Сергеевичем знакомы с мая этого года. Познакомились в частном порядке, на речном круизе, когда ни один из нас не знал о профессиональной деятельности другого. В конце июля, случайно, выяснилось, что его компания выиграла тендер на наш проект. С этого момента у нас сложились сложные личные отношения, не включающие интимную связь. Я считаю необходимым заявить об этом сразу, под протокол, чтобы исключить возможность использования этих отношений против меня или против следствия.

Ирина Валерьевна поднимает на меня глаза.

— Вы понимаете, что такая оговорка обычно делается через адвоката?

— Я понимаю. Я предпочитаю говорить сама.

Она тихо улыбается, одним уголком рта, и записывает.

— Спасибо, Елена Александровна. Подпишите протокол. Мы с вами ещё увидимся.

Я выхожу из кабинета в начале седьмого вечера. В коридоре — пусто, столовая уже закрыта, пахнет только пылью и лаком ламп. Я спускаюсь по широкой лестнице, прохожу сквозь турникеты на выход. На улице — солнце. Низкое, рыжее, августовское, клонящееся к реке.

Я сажусь на лавочку в маленьком сквере рядом с прокуратурой и первый раз за день ем по-человечески: покупаю в киоске самсу с капустой и бутылку минеральной воды. Самса обжигает пальцы, вода — холодная, с пузырьками. Рядом, на соседней лавке, сидит пожилой мужчина с такой же самсой, и мы переглядываемся и коротко улыбаемся друг другу — без повода.

Мой телефон в кармане вибрирует.

Сообщение. С незнакомого номера.

«Ты сломала мне жизнь, сука. Ты об этом пожалеешь. Я уничтожу твою репутацию. Я сделаю так, что тебя не примут ни в одну мастерскую в этом городе. Твоя подружка из Вертоградовского дома, которая давала тебе рекомендации в два союза, — моя крёстная мать. Один мой звонок — и ты никто. Диана».

Я перечитываю это сообщение два раза. Потом открываю скриншот, сохраняю. Пишу короткий ответ:

«Диана, скриншот этого сообщения я уже сохранила. Сейчас вы пишете мне под протокол текущего уголовного дела, где вы являетесь фигурантом. Каждое ваше сообщение — новый эпизод. Вашим крёстным матерям и прочим знакомым передайте, пожалуйста, что времена, когда одним звонком разрушали жизни, закончились. Это просто факт».

Отправляю. Блокирую номер.

И в эту же секунду — телефон вибрирует ещё раз. Опять Диана, с третьего номера. Я почти нажимаю «удалить, не читая», но останавливаюсь.

«Лена. Это последнее. Не отвечайте. Я знаю, что я для вас сейчас. Я не извиняюсь, для извинения уже поздно. Я просто впервые за полгода скажу одну вещь вслух. Артём не любил меня ни одной минуты. Я его тоже не любила. Мой отец хотел, чтобы его холдинг стал нашим, и я в этой сделке была приложением — как мили на старой бонусной карте, которые отец отдаёт в нагрузку к крупному переводу. Я согласилась, потому что в тридцать четыре я уже не умею разговаривать со своим отцом по-другому. Это не оправдание тому, что я сделала на стройке. Это просто чтобы вы понимали, с чем я жила. Никольская».

Я сижу с самсой на коленях и читаю это сообщение три раза.

Мне не становится её жалко. Мне не становится теплее. Преступление, которое она совершила — настоящее, и за него она ответит по статье. Но впервые за всю эту историю я вижу за её фигурой какой-то живой контур, а не плоский силуэт «дочки миллиардера». Девочка, которая в тридцать четыре года не умеет разговаривать с собственным отцом — это не «злодейка». Это очень одинокий человек, который выбрал плохой способ быть нужным.

Я думаю минуту, потом пишу ответ:

«Прочитала. Удачи вам, Диана».

Блокирую и этот номер. Доедаю самсу.

Ещё через десять минут приходит ещё одно сообщение. С другого номера. Тоже незнакомого.

«Лена. Это Игорь. Я не буду просить прощения — я его не заслужил. Я только хотел сказать тебе одну вещь. Мне вчера, в четверг, позвонила Катя. Она в панике. Её выгоняет съёмщик из квартиры, ей негде жить, у неё долги. Она хотела, чтобы я приехал с ней вместе куда-то, просить тебя о помощи. Я отказался. Я сказал ей, что если она ещё раз окажется рядом со мной, я сам позвоню тебе и предупрежу. Я знаю, что тебе это, наверное, уже неинтересно. Но мне было важно, чтобы ты знала: я не пойду с ней никуда. Я уезжаю послезавтра в Алматы, нашёл там работу удалённого разработчика в благотворительном фонде. Попытаюсь хоть что-то делать правильно. Живи, Лена. Я правда желаю тебе счастья. И. никогда больше тебя не побеспокою».

Я сижу на лавочке с самсой в руке и долго перечитываю это сообщение. В какой-то момент я замечаю, что у меня по щеке катится слеза — не от боли, а от какой-то очень старой, наконец отпустившей усталости.

Я пишу в ответ одну строчку:

«Спасибо, что не пришёл с ней. И спасибо, что написал. Пусть у тебя получится, Игорь. Я правда желаю».

И отправляю.

Больше от него сообщений в моей жизни не будет.

Про Катю в этот вечер я узнаю ещё одну вещь — сама, без её участия и без участия Игоря. Ольга Юрьевна, ассистентка Виктора Николаевича, поздно вечером сбрасывает мне ссылку в рабочий чат: в одной из московских деловых газет — короткая заметка про то, что «маркетинговое агентство „Bright Voice“», где работала Катерина Анисимова, сегодня утром аннулировало её контракт по причине «несоответствия корпоративной этике». В комментариях под заметкой Катя написала истерическое сообщение в три абзаца про «несправедливость мира». Ольга Юрьевна ничего не пишет, только присылает ссылку и смайлик в виде поднятого подбородка.

Я не открываю комментариев. Я открываю окно, высовываю лицо в прохладный вечерний воздух и делаю длинный-длинный выдох.

Их имена — каждое в своём ящике памяти — ложатся рядом: не прощённые, не наказанные, просто оставленные позади.

Я думаю об Артёме. Он за эти десять дней написал мне три раза. Я не ответила ни разу. Не потому, что не хочу. Потому что — пока — рано.

Завтра у меня выходной. И впервые за полгода я не знаю, чем его займу.