Первые две недели после прокуратуры я почти ни с кем не разговариваю.

Не потому, что мне плохо. Мне как раз впервые за полгода не плохо. Просто я понимаю, что если сейчас я с кем-то заговорю, то потом не смогу остановиться: расскажу всё, всем, до самого дна, и у меня внутри уже не останется ничего своего. А мне впервые в жизни хочется оставить себе что-то, что не пройдёт через чужие уши.

Поэтому я выкручиваю режим: подъём в семь, контрастный душ, тосты с авокадо, в восемь сорок я уже в бюро. До семи вечера — переписки, сметы, замеры на трёх наших объектах, выезды на Громовский ресторан, где идёт обмер фактических конструкций. После семи — домой. Вечером я ничего не делаю осознанно: просто свожу медленно стрелки внутреннего компаса в одну точку, в свой собственный север.

Я начинаю ремонт в спальне. Не капитальный — косметический. Снимаю старые обои, которые мы выбирали с Игорем семь лет назад. Под ними обнаруживается слой ещё более старых, советских, в мелкий зелёный цветочек, наклеенных, видимо, ещё бабушкой. Я сижу на полу спальни в линялой футболке, со шпателем в руке, и плачу — не от печали, а от какого-то простого, честного облегчения. Завтра приедут маляры, в субботу мне привезут новую кровать — узкую, на одного, специально такую. Я выбираю краску цвета пасмурной Волги и заказываю её в маленькой столярной в Митине.

Артём пишет мне три раза.

Первое сообщение, на следующий день после кафе у Громова, я не получала, потому что моё сообщение «Не сейчас, А.» он принял всерьёз и сразу замолчал. Эти три новых появляются с интервалом примерно в неделю. Все три — короткие.

«Лена, я не пишу, чтобы давить. Я пишу, чтобы ты знала: я существую, и я работаю».

Через неделю: «Сегодня подал документы на новую компанию. Восемь человек в команде. Контракт по соцжилью в Подольске. Помнишь, как ты говорила про честную профессию? Я начинаю».

Ещё через неделю: «Прохожу мимо твоего бюро. Не зайду. Просто хотел сказать, что видел свет в твоём окне в восемь вечера. Ты слишком много работаешь».

Я не отвечаю. Не из обиды. Из честности: пока во мне нет ответа, я не буду имитировать.

В первый понедельник сентября звонит незнакомый московский номер. Я снимаю трубку машинально, между двумя звонками клиентов.

— Елена Александровна, добрый день. Маркин Сергей Антонович. Юрист Дмитрия Сергеевича Громова. Мы с вами виделись в августе.

— Помню вас, Сергей Антонович.

— У меня к вам два вопроса. Первый — рабочий. Если у вас есть пятнадцать минут, я бы хотел заехать к вам в бюро после семи. Второй вопрос — если позволите, личный.

Я делаю паузу.

— Приезжайте.

Маркин приезжает в семь сорок. Он тот же, каким я его запомнила в кабинете Громова: серый костюм, короткая стрижка, спокойное лицо. Разница только в том, что сейчас он в моём кабинете, а не я в его. И ещё — у него в руках бумажный пакет из «Цеха 85» с двумя стаканчиками кофе. Один он молча ставит передо мной.

Рабочий вопрос — пятиминутный: ему нужны мои подписи на доверенностях для следствия, чтобы я могла не ездить лично на каждое мелкое процессуальное действие. Я подписываю. Он складывает бумаги в портфель и закрывает его.

— Теперь личный, — говорит он, и в его лице ничего не меняется. — Елена Александровна, мне сорок два года. Я разведён уже четыре года, у меня есть сын-подросток, который живёт с матерью. Я работаю с Дмитрием Сергеевичем восемь лет и в ближайшие лет десять никуда от него уходить не собираюсь. Я очень редко приглашаю женщин куда-либо. Но я бы хотел пригласить вас на ужин. Без всяких служебных оснований. Сегодня, если можно. Или в любой другой день, удобный вам.

Я смотрю на него — на ровную, без тени игры, манеру говорить, на спокойные руки на портфеле, на этот стаканчик кофе, который он принёс, как будто заранее знал, что я его попрошу. Я внутренне примеряю себя к этому человеку. Он надёжен. Он умён. С ним точно не будет ни Дианы, ни Вольского, ни ночных звонков из «Вольский Групп» в полночь. Через два года такой жизни моё бюро будет стабильно расти, я буду ездить с ним на отпуск в Карловы Вары, мы будем читать друг другу субботними утрами «Коммерсантъ» через стол.

А внутри — ничего.

Не плохо «ничего». Не «он мне не нравится». Просто пустота, ровная, тихая, как стол с двумя стаканчиками кофе.

— Сергей Антонович, — говорю я медленно. — Вы очень хороший человек. И вы очень хороший выбор для какой-то правильной женщины. Но мне сейчас нужно не кого-то рядом — мне нужно научиться быть наедине с собой. И знаете что? Мне неловко даже не за себя. Мне неловко за вас: вы не заслуживаете быть запасным аэродромом, на который кто-то садится, потому что не может решиться лететь дальше. Я не хочу с вами так. И это — единственная честная причина отказать.

Он молчит несколько секунд. Потом коротко, едва заметно кивает.

— Я понял. Спасибо, что не стали играть. Я ценю это больше, чем вы думаете.

Он встаёт.

— Если когда-нибудь у вас изменится ситуация, и вы захотите просто поговорить — без обязательств — я буду рад. Но я больше не позвоню первым. Это уже от вас.

Он подаёт мне руку. Я пожимаю.

Он уходит. Я сижу в кабинете ещё минут двадцать, в тишине, и впервые за очень долгое время слышу собственное дыхание — ровное, спокойное, не сбитое чужим присутствием.

И понимаю, что готова к завтрашнему дню. Каким бы он ни оказался.