Когда такси подъезжает к нашему офису, я вижу его сразу. Артём стоит на тротуаре у стеклянных дверей, спиной к зданию, руки в карманах тёмных брюк, пиджак расстёгнут, галстука нет — вид человека, который не спал двое суток и которому теперь всё равно, как он выглядит. Рядом — никого. Ни Дианы, ни водителя, ни охраны. Просто мужчина, который очень давно ждёт.

Увидев меня, он делает шаг вперёд и замирает. Не подбегает, не пытается схватить за руку. Просто стоит и ждёт, пока я подойду.

Я расплачиваюсь с водителем, беру свою папку, выхожу на тротуар. До него — метров семь. Я иду эти семь метров очень медленно.

— Давай поднимемся, — говорю я, не давая ему начать. — У меня в кабинете спокойнее, чем на улице.

Он молча кивает.

Мы поднимаемся на пятый этаж в тишине, в старом, скрипучем лифте с деревянными стеновыми панелями. Я смотрю на наше отражение в зеркале: женщина в бежевом плаще, с папкой под мышкой, с усталым, но ровным лицом; мужчина с серой щетиной, тенями под глазами, опущенными плечами. Мы оба очень немолодые сегодня. Нам обоим нужен отдых, которого не будет ещё долго.

В моём кабинете — пустая чашка на столе, несколько свёрнутых чертежей, запах сухой бумаги. Нина Петровна из приёмной спрашивает, нужен ли чай. Я прошу два кофе. Она приносит, ставит и тихо закрывает за собой дверь.

Артём садится напротив моего стола. Я — за стол. Как будто это обычная рабочая встреча.

Он начинает первым.

— Я не буду извиняться общими словами, Лена. Это дёшево. Я хочу, чтобы ты знала: Громов позвонил мне в восемь тридцать две. Он не кричал. Он сказал три фразы. Первая: «Артём, мы расторгаем договор». Вторая: «Я не буду тебя топить в прокуратуре, хотя мог бы». Третья: «Она пришла ко мне в восемь утра одна, с двадцатью тремя листами. Ты знаешь, что она сделала, пока ты спал?». И повесил трубку.

Я молчу.

— После этого звонка я сделал очень простую вещь, Лена. Я сел в машину и поехал сюда. Не к Вольскому — извиняться и договариваться, не в свою приёмную — собирать команду, не к Диане — ругаться. Сюда. Потому что единственный человек, с которым мне сейчас нужно разговаривать, — это ты. А всё остальное может гореть.

Он делает паузу. Его пальцы на столе сжимаются в кулак, потом расслабляются.

— Я виноват перед тобой по двум причинам, — продолжает он. — Первая — ты её уже знаешь, я вижу по глазам. Я читал копии всех писем Дианы. Я видел, что она пытается пропихнуть в стены ресторана. Я ни разу не вмешался. Я сказал себе: «Лена сильная, Лена опытный архитектор, она отобьётся». Я прикрывался твоей силой, чтобы ничего не делать самому. Это трусость, Лена. Самая пошлая, взрослая, мужская трусость.

Я смотрю на свою чашку. На коричневую плёнку кофе, собравшуюся по стенке. Где-то глубоко внутри у меня что-то звенит — не обида, а долгое, тихое «конечно».

— Вторая причина, — говорит он тише. — Я позволил тебе вчера думать, что главная угроза — Диана-невеста, что шантаж — это её ревность. Я не рассказал тебе, что за этим стоит двадцать два миллиона на подмене материалов. Я снова дал тебе неполную картинку — уже зная, что у тебя в проекте моя безопасность, а у меня в сделке — твоя. И тогда в лифте, если бы я тебя не поцеловал, а просто сказал: «Лена, послушай, там ещё вот что», — ты бы пошла к Громову вчера. А не сегодня в три часа утра, одна, с этой папкой.

— Я бы всё равно пошла в три часа утра одна, — говорю я ровно. — Просто на сутки раньше. Не в этом дело, Артём.

Он медленно поднимает на меня взгляд.

— Тогда в чём?

Я откидываюсь на спинку кресла. Какое-то время собираюсь с мыслями. Потом говорю — не спеша, взвешивая каждое слово, потому что от этих слов сейчас зависит очень многое.

— Артём, я думала о тебе полгода. Сначала на теплоходе — как о человеке, который случайно совпал со мной в самый страшный момент моей жизни. Потом, когда ты появился в бытовке в Сити, — как о знаке судьбы, что-то такое. Потом, когда пришла Диана со словом «невеста», — как о ещё одном мужчине, который меня предал. Потом ты прижал меня к колонне в пятничном зале и сказал, что она не твоя невеста, что ты в капкане, — и я опять начала думать о тебе как о рыцаре в осаде.

Я делаю вдох.

— А сегодня ночью, в три утра, пока я читала переписку, я поняла очень простую вещь. Мне нужно перестать думать о тебе как о ролях. Как о рыцаре, как о жертве, как о спасителе, как о предателе. Мне нужно начать смотреть на тебя, как на обычного взрослого человека, который сделал несколько правильных выборов и много неправильных. Который мне нравится. В которого я, наверное, влюблена. И в которого я не уверена.

У него на скулах играют желваки.

— Я не прошу тебя быть уверенной, — говорит он тихо. — Я прошу права приходить.

Я смотрю на него. Долго.

— Приходить можно, — говорю я наконец. — Начнём с простого. Ты сейчас выйдешь из моего кабинета и поедешь в свой офис. У тебя три недели на то, чтобы честно закрыть все остатки по «Вольский Групп» — долги, обязательства перед людьми, отчёты для Громова и для прокуратуры. Всё, что можно спасти, — спасай. Что не можешь — не корми иллюзиями. Через три недели мы встречаемся. Не на объекте. Не в бытовке. Просто в каком-нибудь кафе в центре, как двое взрослых. И смотрим, что от нас осталось после всего этого.

— Три недели, — повторяет он.

— Три недели. И, Артём… — я смотрю ему в глаза. — Если ты за эти три недели хоть один раз ещё раз решишь, что «Лена сильная, Лена разберётся», и промолчишь по какому-то важному вопросу, — больше разговаривать с тобой я не буду. Ни через три недели, ни через три года. Это не ультиматум. Это просто факт.

Он долго молчит. Потом коротко, молча кивает. Встаёт. Идёт к двери. У порога оборачивается.

— Спасибо, — говорит он. — За то, что пустила. Это больше, чем я заслужил сегодня.

И уходит.

Дверь за ним тихо защёлкивается.

Я сижу неподвижно минут пять. Потом встаю, подхожу к окну. За стеклом — Большая Никитская, троллейбус, женщина с детской коляской, дворник с метлой. Обычное утро обычного понедельника. У меня почти не осталось эмоций — только где-то глубоко тянет какая-то новая, незнакомая нота. Не боли. Скорее — уважения к самой себе.

Я беру телефон. Набираю Виктора Николаевича.

— Виктор Николаевич. Буду у вас через две минуты. Собираем оперативное. Ольгу, Пашу, Свету, Диму. Нужно обсудить план на три недели вперёд.

В дверях я вдруг слышу, как в сумке вибрирует телефон. Я достаю его автоматически, уже на ходу.

Незнакомый номер. Московский.

Я беру трубку.

— Елена Александровна Павлова?

— Да.

— С вами говорят из прокуратуры Пресненского района. Следователь Ирина Валерьевна Соколова. Когда вы можете подойти к нам для дачи свидетельских показаний по заявлению от гражданина Громова Д.С.?

Я смотрю на часы. Одиннадцать ноль три. Я на ногах четвёртые сутки. У меня в приёмной собрано оперативное совещание. У меня под ногами земля, впервые за полгода, стоит твёрдо.

— Сегодня в шестнадцать ноль-ноль, — говорю я спокойно. — Если устроит, Ирина Валерьевна.

— Устроит, — отвечает она после короткой паузы. — Большая Пресненская, семнадцать, третий этаж, кабинет триста двенадцать.

— Буду.

Я отключаюсь. Убираю телефон в карман. Открываю дверь и выхожу в коридор, где меня уже ждёт команда.