Кабинет Громова пахнет старыми книгами, хорошим табаком, которым, наверное, курят где-то за стеной, и еле слышным, дорогим древесным одеколоном. На окнах — тяжёлые портьеры, на стенах — не те обязательные картины-инвестиции, которые развешивают по кабинетам миллиардеров, а какая-то странная, домашняя россыпь: чёрно-белые фотографии речных судов, старые архитектурные гравюры, карта Волги советских времён. У дальней стены — книжный шкаф во всю высоту, с корешками вперемешку: строительные справочники, Чехов, Бродский, многотомник Соловьёва.

Сам Громов сидит за большим письменным столом из тёмного дуба. Ему, по моим прикидкам, под семьдесят, но спина у него прямая, лицо — обветренное, цепкое, с умными серыми глазами под нависшими бровями. На нём светлая льняная рубашка без галстука, закатанная до локтей, и я почему-то сразу обращаю внимание на его руки — широкие, с узловатыми пальцами строителя, а не банкира.

Рядом с ним стоит мужчина лет сорока в безупречном сером костюме. Короткая стрижка, молчаливое лицо, внимательные глаза. Сергей Антонович Маркин, юрист. Меня представляют друг другу, он коротко кивает, я кивком отвечаю.

— Садитесь, Елена Александровна, — Громов указывает на кресло напротив. — Чаю?

— Нет, спасибо. Я бы хотела сразу перейти к делу.

— Правильно. Тогда выкладывайте.

Я раскрываю папку и методично, лист за листом, передаю ему документы. Он пролистывает их в том же порядке, в каком я рассказывала ночью: сначала переписку по акустической плитке, потом — по огнезащитной штукатурке, потом — по остальным позициям. Между каждой парой писем я вкладываю свою короткую докладную: суть претензии, нормативная база, почему подмена создаёт угрозу. Я готовила эти докладные сегодня на ходу, в такси, от руки, на чистых листах A4, которые Нина Петровна сунула мне в папку в шесть пятьдесят.

Громов читает. Маркин читает через его плечо. В кабинете — тишина, только слышно, как шелестит бумага и как где-то за стеной, в приёмной, секретарша наливает себе чай из термоса.

Закончив, Громов откладывает папку.

— Сколько по каждой позиции экономия «Вольский Групп»? — спрашивает он.

— По моим оценкам — около двадцати двух миллионов. Это только материалы, которые шли через меня. Вероятно, аналогичные схемы были и с сантехникой, и с электрикой, и с отделкой санузлов. Но там я не эксперт.

— Правильно оцениваете, — ворчит Громов, и по интонации я понимаю, что он уже знает или догадывается о масштабах. — Сергей Антонович?

Маркин раскрывает свой ноутбук, который стоит у него на коленях, и поворачивает экран ко мне.

— Елена Александровна, несколько уточняющих вопросов. Когда вы впервые получили предложение о замене акустической плитки? Шестнадцатое июня, верно?

— Да, четырнадцать сорок семь.

— Вы этого письма не удалили? Оно есть в почтовом архиве бюро?

— Да.

— Дополнительное соглашение номер три — вам передавали в печатном виде или в электронном?

— В печатном. Курьером. Мой отказ с входящим номером канцелярии я зафиксировала.

— Прекрасно. Ещё один вопрос. Вы готовы выступить в качестве свидетеля в рамках проверки прокуратуры, если таковая будет возбуждена?

Я смотрю ему в глаза.

— Готова. И я готова дать показания под протокол не только по материалам. По всем эпизодам, которые касались меня лично. Включая давление вчерашним вечером на объекте.

Маркин коротко, одобрительно кивает и начинает что-то быстро печатать.

Громов встаёт, прохаживается по кабинету, останавливается у окна. За стеклом — прохладный, туманный московский двор, мокрые липы, посыпанная гравием дорожка. Он стоит ко мне спиной, и я вдруг замечаю, что он устал. Не сейчас — давно, глубоко. Этот человек носит на плечах не один холдинг.

— Елена Александровна, — говорит он наконец, не оборачиваясь. — Я с Вольским в партнёрстве с две тысячи восьмого. Пятнадцать лет. Я знал, что он… не самый чистоплотный партнёр. Я ловил его на мелочах. Списал, потому что денег он мне приносил больше, чем неудобств. Классическая ошибка пожилого прагматика. Но то, что он делал на моём ресторане… — он покачивает головой. — Это не мелочь. Если бы вы подписали то соглашение, если бы плитка легла в потолок и через два года где-нибудь в тамбуре замкнуло проводку… Я бы не уснул до конца жизни. И это не литература, девочка. Я тридцать лет строю. Я видел, что бывает, когда горят залы ресторанов.

Он поворачивается.

— Сергей Антонович, инициируйте всё. Расторжение договора с «Вольский Групп» в одностороннем порядке по факту существенного нарушения условий — сегодня же. Внеочередной независимый аудит по всем объектам, где они выступают подрядчиком, — к понедельнику. Заявление в прокуратуру по материалам Елены Александровны — к шестнадцати часам. Параллельно — Управление ФНС, Роспотребнадзор, МЧС. Пресс-служба пусть готовит официальный комментарий — без эмоций, с фактами. Мы не хотим скандала, но мы его не боимся.

— Понял, Дмитрий Сергеевич.

Громов снова смотрит на меня.

— Теперь о вашем бюро. Виктор Николаевич — старый знакомый, мы с ним работали на «Апрелевке» десять лет назад. Я лично позвоню ему в девять тридцать, когда он придёт на работу. Я подтвержу, что авторские права на проект остаются за вашим бюро, — и никаких передач на «Вольский» не будет. Наоборот, мы заключим с вами прямой контракт, минуя генподрядчика. Выбор нового подрядчика — через открытый тендер, в котором вы, кстати, будете в числе экспертов комиссии.

У меня на секунду перехватывает дыхание. Это не просто спасение. Это повышение.

— Дмитрий Сергеевич, я…

— Погодите благодарить. Последнее. Самое неприятное.

Он садится обратно в кресло, опирается локтями о стол и смотрит мне прямо в глаза.

— Артём Сергеевич. Ваш… знакомый.

— Да.

— Он знал.

Моё сердце делает нехороший кульбит.

— Что… знал?

— О письмах. О подменах. Он получал все копии, как владелец генподрядной организации, — у меня есть доступ к тому же протоколу уведомлений, что и у вас. Он читал их все. Он ни разу не вмешался. Не остановил свою финдиректоршу. Не позвонил мне, заказчику. Не позвонил своему главному архитектору — вам — с вопросом, нужна ли помощь. Он молчал, Елена Александровна. Полгода молчал.

Я молчу. Я не знаю, что сказать.

— Я не хочу его топить, — продолжает Громов мягче. — Я знаю, что он был в финансовой яме, что Вольский его держал за горло, что у него не было лёгких выборов. Я видел, как этот человек работал последние два года — он загонял себя в землю. Но я должен сказать вам правду, потому что если вы услышите её от меня сейчас, вы её переварите. А если услышите через два месяца от его адвокатов — это разобьёт вас.

Я киваю. У меня нет слов. Только где-то в груди — тонкая, тянущая боль, которую я пока не могу ни назвать, ни отменить.

— В этой истории, — говорит Громов, — есть один человек, который действовал правильно. Это вы. Всё, что я сейчас могу сделать как заказчик, я сделаю — и для вашего бюро, и для самого ресторана. Но то, что между вами и Артёмом Сергеевичем, — это вам решать. Только вам. Я сейчас скажу одну вещь, которую, может, говорить и не мне, но всё-таки скажу. Он мне нравится. Как строитель — очень. Как человек — пока под вопросом. Если он придёт к вам сегодня — выслушайте. Не прощайте заранее. Но и не рубите с плеча. Иногда мужчине нужно очень много лет, чтобы понять, что молчание — это тоже выбор, за который надо отвечать.

Я сглатываю.

— Спасибо.

— И последнее. Совсем последнее.

Громов открывает ящик стола, достаёт визитку — простую, белую, без золота — и кладёт передо мной.

— Это мой прямой номер. Не секретариата, не помощника. Мой. Следующие три недели, пока будет идти вся эта процедура с Вольским, вы, Елена Александровна, будете ходить с тенью за спиной. Эта тень попробует вас напугать. Может, даже физически. Вольский — не святой, у него есть охрана, у охраны есть идеи. Если ко мне возникнут вопросы, возражения, что угодно — звоните. В любое время. Даже в четыре утра, как вы выражаетесь.

Я беру визитку. Пальцы у меня дрожат.

— Идите, — говорит он мягко. — Поешьте. Поспите хотя бы пару часов. В понедельник мы с вами увидимся на объекте.

Я встаю. Маркин поднимается тоже, чтобы проводить меня. У двери я оборачиваюсь.

— Дмитрий Сергеевич, а почему вы… Почему вы в меня поверили? Я же могла всё это выдумать. Могла быть обиженной любовницей, обманутой невестой…

Громов смотрит на меня из-под бровей.

— Елена Александровна, — говорит он спокойно. — Люди, которые действительно пытаются меня обмануть, всегда приходят с красивой историей и без единого документа. А вы привезли двадцать три прошнурованных листа распечаток, заверенных в шесть пятьдесят утра. В моём ремесле это называется «профессиональная подготовка». А ещё есть такая редкая вещь, как совесть, и она видна за версту. Идите.

Я выхожу.

В приёмной я сажусь на минуту в кресло, потому что у меня кружится голова. Секретарша — молодая женщина со спокойным лицом — молча ставит передо мной чашку кофе и тарелку с тёплым бутербродом, как будто знала, что я без завтрака. Я ем этот бутерброд механически, не чувствуя вкуса, и пью кофе такими крошечными глотками, словно боюсь, что если выпью сразу — свалюсь под стол.

В полдесятого я выхожу из особняка на улицу. Дождь закончился. Пречистенка умыта, пахнет мокрыми листьями, где-то за углом какой-то плотник стучит молотком. Я иду до машины, и мой телефон в сумке звонит — один раз, другой, третий, четвёртый.

Я достаю его только у самой дверцы такси.

Двенадцать пропущенных. Восемь — от Артёма. Три — с разных незнакомых номеров. Один — от Виктора Николаевича.

Я нажимаю на Виктора Николаевича.

— Лена! — он почти кричит. — Мне только что позвонил Дмитрий Сергеевич Громов!

— Я знаю, Виктор Николаевич.

Пауза.

— Ты… знаешь? Лена, что ты сделала?

— Я потом всё расскажу. Сейчас, пожалуйста, просто сделайте то, что он попросит. Это всё хорошо. Я еду в бюро. Буду к одиннадцати.

Я вешаю трубку и смотрю на экран. Восемь пропущенных от Артёма. Последний — три минуты назад. И короткое сообщение:

«Лена. Я знаю, где ты была. Мне позвонил Громов. Пожалуйста, дай мне десять минут. Я стою у твоего бюро».

Я закрываю глаза. Делаю вдох. Открываю.

— На Большую Никитскую, пожалуйста, — говорю водителю такси. — Бюро «Фасад Плюс».

И всё-таки еду.