Я сижу за ноутбуком в пол-третьего ночи, и перед моими глазами открыта облачная папка нашего проекта — триста сорок два файла. Это вся официальная документация по объекту: чертежи, согласования, авторский надзор, переписка по выбору материалов. Доступ у меня — как у главного архитектора проекта от заказчика. Это положено по договору авторского надзора: я обязана видеть всё, что касается моих чертежей, иначе я не могу подписывать акты приёмки.

Любая попытка генподрядчика заменить материал или конструкцию должна согласовываться со мной официально, по почте, в копии — заказчик. Так положено по СП 48.13330. Так заведено в любом крупном проекте. И именно так — на свою беду — это было заведено и здесь. За окном моросит дождь, серое московское небо уже светлеет у горизонта первыми неохотными отметками рассвета. Чашка кофе у моего локтя остыла до состояния помоев, но я не могу заставить себя встать и сварить новую.

Я открываю переписку. Всю. За последние два месяца.

Это уже не Лена Павлова, которой на пятничной стройке чуть не сожгли сердце и репутацию. Это главный архитектор проекта, у которой за спиной пятнадцать лет работы, три премии Московского союза дизайнеров и сто семнадцать сданных объектов. Эта женщина умеет читать документы. Ей только нужно вспомнить об этом.

Я начинаю с самого первого письма Дианы. Середина июня. Она представляется финансовым директором холдинга. Тема — «Оптимизация сметы на материалы». Внутри, за несколькими дежурными абзацами про бюджетную дисциплину, — невинно выглядящая таблица. Колонка «предложено» — с брендами, которые прописаны в моём ТЗ. Колонка «рекомендовано к замене» — с аналогами, которых я, если честно, никогда в жизни не встречала. Компании-однодневки, с адресами в Подмосковье, с сайтами, сделанными за три копейки.

Я отвечаю ей тогда — шестнадцатого июня, в 14:47 — вежливо, но твёрдо. Что замена возможна только после сертификационной экспертизы и согласования с заказчиком — то есть с Громовым. Что я не могу своей рукой поменять акустическую плитку «KNAUF Cleaneo» на некий «ЭкоАкустик» от ООО «Стройпрофи» из Балашихи, потому что у «ЭкоАкустика» нет ни одного сертификата пожарной безопасности, а потолок в зале ресторана на ста двадцати квадратных метрах должен соответствовать классу КМ1.

Диана не отвечает неделю.

Следующее письмо приходит двадцать четвёртого июня. На этот раз — от имени всего юридического департамента. Форма меняется, суть та же. Мне предлагают подписать «Дополнительное соглашение № 3» к контракту между бюро и холдингом, по которому «в интересах оптимизации бюджета» я передаю право выбора материалов генподрядчику. Я читаю это соглашение и вижу: если я подпишу, я собственной рукой снимаю с себя ответственность за то, что пойдёт в стены, а авторские права на концепт — формально остаются за мной, но фактически меня можно будет обвинить в том, что я «утвердила» любую дичь, которую Диана захочет протащить в стройку.

Я не подписываю. Отправляю официальное письмо в трёх экземплярах — Виктору Николаевичу, Диане и в канцелярию заказчика. Отказ мотивирован нормативно: ссылаюсь на СП 112.13330, на приказ МЧС, на требования СНиПа.

Я тогда не придала этому значения. У меня был развод, август, Москва плавилась от жары, я не спала толком и думала только о том, как дотянуть до конца проекта. Я заметила одну попытку, отбила её и забыла.

Сейчас, на темной кухне, я пролистываю переписку ещё раз — и вижу закономерность, которая прежде ускользала.

Пять писем. Пять попыток. Пять разных поводов: акустическая плитка, огнезащитная штукатурка, противопожарный клапан в вентиляции, стекло ограждений на балконе-террасе, противоскользящее покрытие лестниц. Каждый раз — замена дорогого сертифицированного материала на неизвестный российский аналог. Каждый раз — по одной и той же схеме: сначала дружелюбная просьба, потом давление через юристов, потом — молчание и новая попытка через две недели.

Я считаю в уме. По каждой позиции — экономия от двух до семи миллионов. Суммарно — около двадцати двух миллионов рублей только на материалах. И это только то, что прошло через меня. Сколько я не видела, сколько ушло через других подрядчиков, через сантехнику, через электрику — одному Богу известно.

Двадцать два миллиона — это ровно та сумма, на которую Диана пыталась обогатить себя и отца за счёт Дмитрия Сергеевича Громова и безопасности его посетителей. Девятьсот посадочных мест. Банкетный зал на триста человек. Свадьбы, корпоративы, дни рождения. Если хоть один из этих противопожарных элементов не сработает — в Сети повторится история «Хромой лошади».

Я сижу и чувствую, как у меня медленно сводит пальцы от холода. Кофе окончательно остыл. А внутри вдруг становится очень, очень спокойно.

Вся эта история — от Леры на теплоходе до красных туфель в прихожей, от «невесты Артёма» до пятидесяти миллионов неустойки — весь этот шумный, многосерийный сериал, который разыгрывали передо мной последние полгода, сейчас сворачивается в одну простую строчку. Дочь миллиардера пытается обогатиться на заказчике отца. А Артём — не «раненый рыцарь» и не «жертва финансового капкана». Артём — человек, который знал об этих письмах. Не мог не знать. Я писала все ответы по корпоративной почте, в копию которой по протоколу ставится владелец генподрядной организации. То есть он.

Мысль о нём царапает что-то внутри, и я отмахиваюсь. Сейчас не время. С Артёмом я разберусь потом. Сначала — дело.

Я открываю свой рабочий мессенджер и начинаю писать.

Не Виктору Николаевичу. Он сейчас спит, и он в любом случае не сможет с этим справиться — он вырос в девяностых, он боится людей уровня Вольского больше, чем любит собственное бюро. Я его пожалею. Я принесу ему уже готовое решение, а не новую проблему.

Не Артёму. Пока — нет.

Я пишу Дмитрию Сергеевичу Громову. Лично. На номер, который он дал мне на установочной встрече два месяца назад — тогда, когда я ещё думала, что самое трудное, что мне предстоит пережить, это развод.

«Дмитрий Сергеевич, добрый день. Это Елена Павлова, главный архитектор проекта ресторана. У меня к вам срочный разговор по объекту. Речь идёт о безопасности ваших будущих посетителей. Я не могу передать эту информацию через генподрядчика, потому что сама проблема — в нём. Готова приехать в любое удобное вам время. Даже в четыре утра, если понадобится. Прошу прощения за беспокойство».

Отправляю в 02:43. Смотрю на экран и не знаю, чего я жду. Он миллиардер, у него свой холдинг, он, наверное, спит сейчас в своей загородной резиденции, и откроет сообщения только к девяти.

Но через одиннадцать минут — в 02:54 — мой телефон загорается.

«Елена. Звоните сейчас. Я не сплю. Громов».

У меня предательски дрожат руки, когда я нажимаю вызов.

Он отвечает после первого же гудка. Голос у него хрипловатый, низкий, с лёгкой картавостью, которую он, видимо, давно перестал скрывать.

— Рассказывайте, — говорит он без приветствия. — Коротко. Фактами. Без преамбулы.

Я делаю вдох. И начинаю.

Я говорю четырнадцать минут. Я рассказываю про пять писем. Про материалы, которые пытались подменить. Про суммы. Про сертификаты, которых нет. Про мой отказ подписывать дополнительное соглашение. Про вчерашнюю «встречу» на объекте, про камеру в руках Дианы, про ультиматум «снять Павлову с проекта». Про звонок Виктора Николаевича час назад.

Я не говорю про Артёма. Пока — нет. Это не моя история, чтобы её рассказывать. Но я знаю, что Громов сам до него доберётся.

Он слушает, не перебивая. Только однажды, когда я произношу название ООО «Стройпрофи», коротко переспрашивает: «Балашиха?» — и я слышу, как на том конце провода кто-то что-то записывает.

Когда я заканчиваю, он молчит пятнадцать секунд. Я считаю их по собственному пульсу.

— Елена Александровна, — говорит он наконец. — У вас есть оригиналы этой переписки? Не пересказы. Оригиналы.

— В моей рабочей почте. Ничего не удалено. Ничего не отредактировано. Все письма прошли через корпоративный сервер бюро, копии автоматически отправляются в архив.

— Очень хорошо. Слушайте. Сейчас пять минут четвёртого. В семь часов ко мне в офис на Пречистенку подъедет мой личный юрист Сергей Антонович Маркин. Вы подъедете к восьми. Мне нужно, чтобы вы привезли всё. Все пять писем, ваши ответы, ваши официальные отказы, все сопутствующие документы. Распечатки заверьте у секретаря вашего бюро, когда она придёт к восьми. Всё, что на серверах — не трогайте, оставьте следователям возможность снять электронные копии. Вы поняли?

— Поняла.

— Теперь второе. С этой минуты и до девяти утра вы никому ничего не рассказываете. Никому, Елена Александровна. Ни вашему начальнику, ни коллегам, ни родственникам, ни Артёму Сергеевичу.

Моё сердце пропускает удар. Он знает.

— Дмитрий Сергеевич, откуда…

— Милая моя, — он усмехается в трубку негромко, без издёвки, — я сорок лет в строительном бизнесе. Я знаю о своём подрядчике больше, чем он знает о самом себе. Я знаю, что он попал в долговой капкан к Вольскому ещё полтора года назад. Я знаю, что на этом объекте мы с ним были в одной лодке, хоть он об этом, кажется, не догадывался. И я знаю, что он о вас думает. Но об этом — потом. Сейчас сосредоточьтесь. Ни слова. До девяти утра.

— Хорошо.

— Теперь третье. Вольский начнёт давить сегодня с утра. Он не дурак, ему уже доложили, что его дочь вчера устроила цирк на стройке. Он попытается вас сломать до того, как вы что-либо успеете. Если он позвонит — вы не отвечаете. Если подойдут люди — вы не разговариваете. Если Артём Сергеевич позвонит — вы тоже не отвечаете до девяти. Повторите.

— Не отвечаю никому до девяти утра.

— Умница. До встречи.

Он отключается.

Я сижу на своей тёмной кухне с телефоном в руке и впервые за шесть месяцев — впервые с той майской пятницы, когда Катя швырнула мне на стол конверт с круизом, — чувствую, как у меня выравнивается дыхание.

Я думала, что не справлюсь без Артёма. Что мир сломали, а меня — забыли собрать.

Оказывается, я собралась сама. Пока никто не смотрел.

Я встаю из-за стола, иду в ванную и открываю холодную воду. Умываюсь. Смотрю в зеркало — и на меня смотрит женщина тридцати пяти лет, с тенями под глазами, с мокрой чёлкой, прилипшей ко лбу, — и с чем-то в глубине взгляда, чего я у себя раньше не видела. Какой-то жёсткой, отрешённой ясностью.

В шесть утра мой телефон начинает вибрировать. Первый звонок — с незнакомого номера. Я сбрасываю. Второй — тот же номер. Сбрасываю. Третий — снова он же, но настойчивее. Сбрасываю и блокирую.

В шесть двадцать приходит сообщение. С номера Артёма.

«Лена, ответь. Диана пошла вразнос. Я не могу с тобой связаться, и это сводит меня с ума. Мне нужно с тобой поговорить до того, как ты что-то сделаешь».

Я смотрю на это сообщение, и внутри тянется тонкая, саднящая струна. Он жив. Он переживает. Он, как и обещал Громов, боится, что я что-то сделаю раньше, чем он успеет меня «защитить».

Он всё ещё думает, что я нуждаюсь в защите.

Я кладу телефон экраном вниз на кухонный стол и иду одеваться.

В семь тридцать пять я выхожу из подъезда с кожаной папкой под мышкой. В папке — двадцать три прошнурованных листа распечаток, заверенных в четверть седьмого утра секретарём дежурной смены бюро, милой сонной Ниной Петровной, которая пришла в шесть пятьдесят на работу, потому что я попросила по телефону — и которая не задала ни одного лишнего вопроса.

Над Москвой встаёт тяжёлое, грозовое утро. Пахнет мокрым асфальтом и липовым цветом. Я еду на свою встречу в офис на Пречистенке, сидя на заднем сиденье такси, и всё, что у меня есть — это кожаная папка, восемь часов сна за последние семьдесят два часа и очень, очень тихая внутренняя решимость.

Мой телефон звонит ещё дважды. Я не смотрю, кто. Я знаю, кто. И я знаю, что сейчас я еду не к нему.

Такси останавливается у старинного особняка с облупившейся лепниной. Над дверью — латунная табличка «Громов Холдинг». Охранник в строгом костюме открывает мне дверь.

Где-то в городе, в кабинете с панорамным окном на Сити, в эту самую минуту Григорий Вольский, возможно, уже пьёт первый кофе и готовится к разговору, который, по его плану, должен уничтожить меня.

Он ещё не знает, что разговор будет не со мной.