Четыре года назад, когда в Калуге еще ходили троллейбусы, а на Центральном рынке можно было приобрести умопомрачительную копченую скумбрию, Игорь Ситников стоял в прихожей с дорожной сумкой и ждал, пока жена найдет ему шерстяные носки.

Вот так вот буднично он уходил воевать.

Дед его, Лука Петрович, ушел в Приднестровье в девяносто втором, вернулся в девяносто третьем без правой стопы, с шашкой, купленной у какого-то казачьего обозника за бутылку спирта, и с фотографией, на которой молодой, еще целый дед стоял в обнимку с каким-то лейтенантом. Лейтенанта, по словам деда, закопали под Дубоссарами.

Шашку дед повесил над кроватью, фотографию поставил на полку рядом с иконой Николая Угодника, и с тех пор в семье Ситниковых слово «Приднестровье» звучало вроде бы буднично, но все же с натяжкой в голосе.

Игорь рос у деда в станице Дондуковской. Бегал босиком по куриному помету, лазал по поленнице, воровал из-под рук спелые абрикосы, из которых Лука Петрович гнал самогон двойной перегонки, и слал лесом тех, кто просил третьей. В девятом классе отец увез его в Калугу: работы в станице не стало. Срочку Ситников оттрубил в Чечне, вторая кампания, под Веденом. Вернулся с легкой контузией и с привычкой спать, не снимая ботинок. Отца к тому времени не стало, сгинул, сгорел от пьянки.

Потом жизнь потекла своим чередом: автосервис на окраине, грузовые дизели, ипотека, медсестра из третьей городской Галина, с которой как-то неожиданно расписались, поздний и долгожданный сын Артем, в первый класс которого Ситников повел в сорок. Жили скучно, но спокойно: осенью картошка, зимой ремонт и Новый год, по субботам Темкин урок пианино у Козловой Валентины Петровны, весной — рыбалка на Оке, а летом — на дачу к теще.

Дед Лука Петрович умер в две тыщи шестнадцатом, так и не дождавшись того, чего, по его словам, ждать следовало каждому мужику в этой стране. Игорь так и не понял, о чем он, зато дедовскую шашку на похоронах повесили ему на плечо и в тот же день в станичном правлении ему предложили пойти в атаманы.

Он отказался, попытался переложить ответственность, отговаривался Калугой и работой, но в восемнадцатом все-таки приехал на круг, выслушал архаическое «господа казаки, кто за Игоря Ситникова», поднятые руки и перебор трехголосого «любо», и принял булаву. Ножны у деда под устьем были треснутыми, Лука Петрович замотал их в девяносто девятом синей изолентой, и изолента эта продержалась четверть века, словно и впрямь была заговоренная.

Галина о его атаманстве узнала из «Будь Вконтакте». Впрочем, атаманство мужа было еще не самой тяжелой новостью, которая дошла до нее оттуда…

— Носки нашла, я, башка дырявая, думала, высохнуть не успеют, и повесила на батарею, — сказала Галина, возвращаясь в прихожую. — Ты мне лучше скажи, Игореша, может, не надо?

— Надо, — ответил Игорь.

— Ну почему?

— Потому что надо.

— Это не ответ! — повысила голос Галина. — Кому надо? Там уже давно непонятно кто с кем и за что воюет за этот несчастный клочок земли!

— Я знаю, — спокойно сказал он. — За всех наших, кто там остался.

— А мы? Те, кто останется здесь? Игорь!

Он взял носки, сел на пуфик и начал переобуваться. Галина стояла в проеме двери, держала кружку с остывшим чаем и смотрела на макушку мужа.

— Дед сходил и вернулся, — сказал Игорь, не поднимая головы. — И я вернусь.

— Дед твой оттуда без ноги вернулся. Ты же понимаешь, что эта война никогда не закончится? Тридцать лет скоро будет, как там народ мрет, там земли живой не осталось!

— Ну и что?

— Что «ну и что»? У тебя жизнь одна, Игореша! Кому ты что доказывать идешь? Артем что, безотцовщиной станет?

— Галя… — Не довязав шнурки, он подошел к ней, обнял крепко и прошептал: — Есть такое слово — надо. Надо помочь наши там, совсем у них там дела туго. Кто, если не я? А Артем уже большой, так что будет тебе опорой, пока я там.

Галина поставила кружку на тумбочку. Вода в ней качнулась, и Игорь отметил почему-то, что тумбочку нужно починить, обещал ведь Гале еще в прошлом году.

— Артем у нас такой же как ты, Игореша… — вздохнула она. — Школу закончит и что, думаешь, останется? Щас! Рванет за тобой!

— Не рванет. Я ему наказ дал — тебе помогать. Да и… — Он запнулся, не став говорить, сын крепко расстроился и даже обиделся.

— А если тебя там… ну? — Галина замялась, отвернулась.

— Тогда тем более нечего ему там делать.

Она помолчала. Игорь отпустил ее и все-таки дозавязал шнурки, причем второй раз, как учил сержант в учебке, — чтобы узел не распустился, даже если тянуть до крови.

— Если умрешь там, я к Тарасу уйду, так и знай! — зло пообещала Галина.

— Галь, ну хватит, — отмахнулся он, ухмыляясь. — На кой ты ему сдалась?

— Щас как дам! — разъярилась она. — Уйду!

— Ну и уходи, — улыбнулся он. — Но я не умру.

Он вышел, не оборачиваясь, потому что знал: обернется — и уже не уйдет. Вот только жить потом с этим не сможет.

— Платок мне привези, — потребовала Галина, когда он уже спускался.

— Привезу, — буркнул он, поняв, что дело не в платке, просто ей хочется, чтобы он вернулся.

* * *

Несколько лет Ситникова мотало по ротациям казачьего добровольческого, с перехлестом в соседние сводные — то миротворческий контингент на левом берегу, то рейдовая группа под Рыбницей, то ближе к Бендерам, в серой зоне, где серая зона постепенно переставала быть серой и становилась бурой от крови.

В общем, служба шла своим чередом.

Хоронили часто. При Игоре первым закопали Петю Стригунова, сотника из Майкопа, наступившего под Рыбницей на «лепесток», — хоронили без ноги и без правой руки, в закрытом гробу, с фотографией, где Петя улыбался на фоне вишни во дворе дома. Потом — Витю Гайдукова, снайпера-контрактника откуда-то из-под Иркутска, подорвавшегося на растяжке. Потом — Армана Тулегенова, оренбургского казаха из их же батальона. Бедолагу живым вытащили из-под обломков трехэтажки, но до медсанбата не довезли.

Имен было больше. Намного больше. Ситников для себя держал этих троих — как держат фотографии в бумажнике, не доставая без повода. Жить с ними было как-то проще, что ли. Было с кем побеседовать наедине.

Летом двадцать второго его группе в серой зоне у Кошницы привели трех зашуганных пленных: дезертиров и прорумынского ополченца. Двоим по двадцать, третьему за пятьдесят.

Старшим над Ситиниковым был майор Савельев, человек с плоским лицом и привычкой говорить через зуб, — не злой, в общем-то, но приравнявший себя к состоянию войны настолько, что в мирных категориях уже не мыслил. В этом он был не одинок.

— В расход, — сказал Савельев, глянув в бумажку. — По базе — ничего. Возить обратно некуда. Решение принято.

— Кем принято? — спросил Игорь.

— Мной принято. А что?

— Ну, так… — хмыкнул Игорь. — Не знаю.

Савельев посмотрел на него очень внимательно, медленно закурил, не сводя глаз.

— Ситников, ты третий год тут. Чего ты морщишься?

— Не морщусь я, товарищ майор.

— А что тогда?

Игорь помялся, глянул на пленных. Тот, что постарше, дрожал не переставая, — так дрожит собака, которую слишком долго избивали, держа на цепи.

— Ну есть же обменный фонд, — сказал Игорь. — В Тирасполе. Можно сдать туда.

— До Тирасполя сто двадцать километров. Туда-обратно — сутки. У меня в восемнадцать ноль-ноль рейд. Да и посмотри на него — падаль, он никому не нужен, а этих на мародерке взяли.

Один мародер чернявый, еще розовенький, с по-детски пухлыми щеками, как у Артема. Жалость схлестнулась с пониманием: это правда жизни, кровью писаные правила войны.

Раз в неделю, если удавалось поймать связь, Ситников набирал дом. Галина старалась звонить по видеосвязи, чтобы он смог посмотреть на Артема хотя бы сбоку, потому что сын обижался и общаться не хотел.

Артем сидел на заднем плане, в наушниках, делал уроки и один раз вдруг все же повернулся и спросил — а дед Лука Петрович там тоже воевал в этой вашей бесконечной войне? Ситников помолчал и кивнул, ответил, что да. Потому что воевать тут — это не воевать, Артемка, это работать. Артем кивнул, уткнулся в учебник и больше таких вопросов не задавал. Да и вообще…

В Бендерах в декабре того же года Ситников купил Гале платок. Купил в подземном переходе у автовокзала, у пожилой молдаванки, которая взяла с него тысячу рублей и перекрестила троеперстно. Платок был из синего шелка с белой каймой по краю, очень глупый по рисунку, но Галине почему-то должен был понравиться, Игорь это знал. Он завернул его в полиэтиленовый пакет и положил во внутренний карман бронежилета, слева, над сердцем, — не из суеверия, а потому что другого удобного кармана у него не нашлось.

Раз в месяц доставал, смотрел, проверял, не порвался ли пакет, убирал обратно. Отправить почтой не получалось: почта в сторону дома в тот год стала таким делом, которое проще было не начинать. Тем более хотелось вручить подарок лично.

* * *

В тот же день Ситников оказался в лагере для военнопленных на окраине Тирасполя. Пока проверяющий расписывался в ведомости, Ситников зашел в караулку попить чаю. Сел, налил. Услышал, как в соседнем помещении кто-то шумно выдохнул и затих. Пошел посмотреть. Чая не попил.

Охранник лежал на полу лицом в миску с гречкой. Рядом, стоя, смотрела в никуда, с открытым ртом, вторая охранница — молодая, лет двадцати пяти. На шее темнела родинка. Ситников тронул ее за плечо. Она упала, как кукла, которой подрезали нитки. Они были живы, сердца бились, но дыхания Игорь не уловил.

Он прошел по коридору. В каждой из четырех комнат — по телу. В одной — три. Ни одного живого. На улице из громкоговорителя басом тянулась какая-то украинская полька, и полька играла в пустоту, потому что плац был пуст, КПП был пуст, а у шлагбаума лежала, раскинувшись, серая собака, и у собаки из носа шла темная струйка.

По пути на него набросился седой полковник, бездумно набросился, пытался откусить лицо, и Ситников молча отбивался, умом понимая, что происходит что-то неправильное. Когда к полковнику присоединились еще двое, и все пытался его сожрать, Ситников прострелил всем троим бошки.

Перед глазами замелькали строчки, что-то о Жатве и о том, что он теперь чистильщик, но Ситников не успел даже удивиться, потому что сзади начали подниматься остальные. Друг друга не трогали, всех тянуло к Ситникову. Прикинув, что да как, он занял позицию на выходе из коридора с шашкой наголо и изобразил триста спартанцев. Отбился, но с головы до ног покрылся чужой кровью.

Потом вышел к камерам заключения. Что именно случилось с миром, он тогда не понимал и понимать не пытался. Просто пошел по камерам.

Крикнул:

— Есть выжившие?

— Да! — раздался вопль из камеры дальше по коридору. — Выпустите меня!

И одновременно налетел еще один надзиратель с уже перекошенной рожей, весь в крови и закатившимися белками. Ситников выдал очередь, потом добил.

В четвертой камере стоял человек в грязной форме, с разбитым носом, и держал в руках армейский ремень, которым только что добил двоих в той же камере. Двое лежали у стены. Человек с ремнем смотрел на Ситникова, тяжело дыша, и Игорь видел, как на форме у того расходятся нашивки — желто-голубая и зеленая.

Игорь положил руку на шашку. Секунду думал. Потом снял шашку с пояса и протянул ее рукоятью вперед.

— Ты кто по форме? — спросил Ситников.

— Механик-водитель, — устало выдохнул мужик. — Водила. Не стрелял ни в кого.

Ситников кивнул.

Так все и сладилось.

Вдвоем они за три часа прошли здание, потом ангар, в ангаре нашли два «Тигра» с полными баками и ящик «Доширака», который в тот момент показался им большим везением, чем «Тигры».

Через день подобрали в разбитом гараже казаха-дроновода Абая Зайдуллова — Абай сидел в темноте, в углу, баюкал перебитую плитой руку и шепотом уговаривал какого-то «Жаным» не отключаться.

Через два дня прибился кореец-наемник Олег Цой, все сказанное о себе умещавший в одной фразе — «Воевал за деньги, и что?» Через три — молдавский грузин Георгий Чиковани, бывший инструктор учебки, раненый в бок осколком. Потом еще трое, через неделю: саратовский контрактник Леша Горин, молдаванин-разведчик Ион Балан и мариец-сапер Тимур Ивлев. Ситников записал имена в блокнот, которым раньше вел журнал ротаций, и под списком вывел чернилами: «Свои».

На пятый день под Темрюком он поймал свое отражение в боковом зеркале «Тигра» и не сразу узнал. Из зеркала бронеавтомобиля смотрел парень лет тридцати, с очень знакомым, но очень давно не виденным лицом: ни седины, ни морщин у глаз. Шрам на скуле — и тот будто помолодел. Ситников подумал-подумал и решил не думать: голова не казенная, разбираться в таком было некогда. Мелькнуло только: у деда на фотографии такое же ли было.

Не все в пути ладилось. Как-то к ним прибились двое, назвались пехотой, просили хлеба, сказали — свои, русскоязычные, и Ситников поверил, потому что хотелось верить.

Ночью эти двое, Женька и Толик, двинули к его палатке с ножом. Ситников спал вполглаза: спал он теперь всегда так.

Репях услышал первым. Свалил первого подсечкой, второго придавил массой, выбил нож. Игорь проснулся. Увидел, хмыкнул. Утром высадили обоих на пустой трассе, без оружия и еды, Женька ругался, Толик молчал, Ситников тоже молчал.

Когда отъехали, Репях спросил:

— Ты чого не удивився, Игорь?

— Людей много, — сказал Ситников. — Хороших меньше.

Репях покивал.

— Це я теж знаю.

Под Темрюком осели на две недели.

Нашли Ваню — юного контролера с курчавой пышной шевелюрой, с одним-единственным первым вопросом, который он задал: «А кормить будете?»

Ситников оформил клан, назвал «Свои», системка выдала какое-то подтверждение, которое он прочел один раз и больше в него не заглядывал.

Через две недели пришла инопланетная хрень — какие-то твари с чешуей на загривке, которых выплюнуло в прибрежный поселок невесть откуда, — вывела из строя оба «Тигра» одним импульсом и полезла в лоб.

Отбились кое-как, в ход пошли гранаты Георгия и шашка.

Не успели перевязать Лешу, не успели похоронить двоих мобилизованных, которые успели пристать к «Своим» за последние сутки, — а на следующую ночь пришли чужие. Клан, который выживал за счет мародерства, точно так же перемещаясь из места в место.

Подкатила бронетехника, по броне хлопнули прожектором, и голос в громкой связи на чистом русском потребовал сдать чистильщика. Стало ясно, что это уже люди.

Ваня погиб в первые секунды: прилетело в голову, пышная его шевелюра потемнела от крови.

Ситников стрелял от «КамАЗа», матерился в голос, впервые за годы, и тогда-то у него перед глазами и вспыхнуло это:

Доступно задание: «Охота на отступника».

Цель: упокоить отступника Дениса Александровича Рокотова.

Внимание: чистильщик Денис Рокотов успешно отразил три предыдущих волны.

Шанс успешного выполнения задания: 14 %.

Награда: 1 000 000 000 универсальных кредитов, +10 уровней чистильщику, +3 уровня клану.

Штраф за отказ: метка «Изгой» (перманентное снижение «активности» оболочки до 50 %), метка «Отступник» (…)

Время на принятие решения: 60 секунд.

Минуты пошли. Здесь они точно не выживут, а там…

Там есть шанс договориться.

Ситников успел подумать, что ни одного из своих, восьмерых, он в этом поле оставлять не хочет. Успел подумать о платке, о Галине, о так и не починенной тумбочке. Потом мысленно махнул рукой. «А, хрен с ним, сейчас главное выбраться отсюда». И ткнул «Принять». Мир мигнул.

Земля ушла из-под ног на секунду, на другую, и Ситников почувствовал влажный теплый воздух — как будто вышел из бани в летнюю ночь. Откуда-то справа по верхушкам деревьев ударили лазерные лучи. Он успел крикнуть «не стреляйте!», хотя своего голоса и сам не услышал. Все попрятались за стволы, какие попались. С удивлением осознали, что это пальмы. Пахло солью.

Игорь огляделся. У Чиковани кровоточил бок; Абай баюкал сломанную руку; Леша держался за левое бедро. Автоматы пустые. Сам он — на последнем магазине, голова гудит, левую щеку жжет так, будто кто-то по ней прошелся наждачкой. Шашка при нем, на ремне, с дедовской изолентой под устьем ножен. Плюс пара клинков из магазина да снайперка без патронов.

В темноте среди незнакомых стволов стояли чужие.

Ситников выдохнул. Огляделся еще раз.

— Дмитро, — сказал он тихо. — Держись, брат. Сдаемся. В лидерах у них некий Денис Рокотов, значит, есть шанс договориться. Все-таки наш.

Репях кивнул, не спрашивая.

И тогда Ситников некстати подумал, что Галине так и не достался платок, все так же хранившийся в левом внутреннем кармане бронежилета, над сердцем, в полиэтиленовом пакете.

Пакет уцелел, и платок — тоже. Везти его было только некуда.