— Это Департамент полиции Лос-Анджелеса. Всем немедленно разойтись! — громко крикнул Касселс и уверенно добавил: — Пастор подозревается в совершении преступления. Мы проведем проверку, и если он невиновен — отпустим его. Расходитесь, или вам будут предъявлены обвинения в препятствовании полицейским при исполнении.

Он говорил четко, уверенно, и все еще не доставал оружие. Но я видел, как побелели его костяшки на рукояти револьвера. Он прекрасно понимал, какой ад начнется, если толпа бросится на нас. Поэтому старался не давать ей ни единого намека на слабину.

— Никого ты никуда не заберешь, коп, — крикнул негр и сделал еще шаг в сторону Ника. — Вы сейчас же его отпустите.

Касселс храбрился, как только мог, но я видел, что он медленно, по песчинке теряет контроль над ситуацией. Давление было слишком сильным, а Ник, несмотря на свой опыт работы в нравах, был слишком молод, чтобы с ним справиться — ведь он был практически ровесником моего нынешнего тела.

Вот только мне было куда больше лет, чем моему телу, и я успел пройти и через массовые футбольные драки, и через разгоны демонстраций. Главным в этом деле было показать заводиле его место. Поэтому я сделал шаг в сторону, вставая между Ником и негром-зачинщиком, посмотрел последнему в глаза почти в упор, а потом резким движением вскинул Беретту и вдавил ствол ему точно в центр лба.

— Это угроза офицеру при исполнении? — громко спросил я, а потом посмотрел ему в глаза самым пугающим взглядом в своем арсенале, и перейдя на тихий, почти змеиный шепот, чтобы его слышал только он, проговорил: — Давай, кусок дерьма, дай мне повод. Хоть какой-нибудь повод, чтобы я мог вышибить твои гнилые мозги из черепушки. А потом перебить всех твоих друзей, как куропаток в тире. У меня в магазине пятнадцать патронов, столько же у моего напарника. Как раз хватит, чтобы положить вас всех. А еще у меня есть запасной магазин. Чтобы добить раненых. Тем, кому пули попадут в живот. Чтобы не мучились, — я улыбнулся максимально людоедской улыбкой, стараясь, чтобы мои слова звучали убедительно.

Я врал напропалую. Никаких пятнадцати патронов у Ника не было — у него за отворотом пиджака был шестизарядный револьвер. Никакого запасного магазина у меня под рукой тоже не было — он лежал в бардачке машины. Да и устраивать тут резню мне совершенно не хотелось. Но важна была не правда — важно было впечатление.

И зачинщик дрогнул. Пьяный огонек безнаказанности, разжигаемый силой ведомой им толпы, погас в его глазах, а вместо него в них начал проникать холодный, промозглый и липкий, как утренний туман на болотах, страх. Первобытный страх слабого перед сильным, который не выжечь из человека даже каленым железом. Который прячется глубоко в подкорке мозга, среди первобытных инстинктов, и проявляется только вот в такие моменты.

— Мы… — начал было он, но тут вдалеке раздался вой полицейских сирен.

Толпа зароптала — баланс сил изменился слишком резко. Люди начали испуганно переговариваться, а когда первые отсветы мигалок упали на их лица — бросились врассыпную, как вампиры от утреннего солнца.

Негр напротив меня злобно зарычал, а потом развернулся и припустил по улице в противоположном от нас направлении. Я же устало уронил руку с пистолетом вдоль туловища и опустился на уголок капота, рядом с лежащим на нем задержанным мексиканцем. Бросил на него взгляд — тот смотрел на меня совершенно охреневшими глазами. Упс, видимо все же услышал, что я говорил негру, хоть я и старался шептать. Ну и черт с ним — сговорчивее на допросе будет.

К нам подъехали три патрульные машины, а улица опустела — от более чем двух десятков баптистов не осталось и следа. Я устало посмотрел на Ника, который ошалело моргал, глядя на меня.

— Дальше сам, — вымученно проговорил я, убирая пистолет в кобуру.

Фух, твою мать. Неужели обошлось…

Я протянул Нику ключи от «Крайслера», чтобы они с патрульными вынули оттуда пастора, которого я спрятал внутри от толпы. А потом понял, что просто отсидеться не получится.

— Ник, надо бы группу вызвать — там внутри настоящий покерный стол, его надо отфотографировать.

— У меня в сумке с документами «Полароид», — ответил он.

— Пошли тогда.

Подозвал патрульного с пакетами для улик и пошел вместе с ним и Касселсом обратно в церковь. Нужно было изъять карты и фишки, а главное — мои деньги, пока какой-нибудь шустрый баптист не приделал им ноги. Ну и место сфотографировать.

Вообще, у меня тоже должен быть с собой фотоаппарат — их выдавали всем детективам, это рабочая необходимость. Вот только свой Соко где-то просрал еще до моего появления в этом теле, а разбираться с последствиями его безалаберности мне жутко не хотелось. Поэтому до этого момента мне удавалось перекладывать фотографирование на кого-то другого — в угонах я просто вызывал криминалистов, все равно с найденной машины нужно было снимать отпечатки. А вот теперь, похоже, придется разбираться с этой проблемой. С другой стороны — а напарник мне на что? У него «Полароид» есть, вот пусть и фотографирует.

В церкви мы управились быстро, после чего расселись по машинам и поехали в сторону участка. Патрульные повезли задержанных, а я — Касселса. В целом я уже успокоился, потому что понимал, что он уснул не из вредности, а потому что ночь и правда была непростой. Но все равно немного злился на него.

До участка доехали быстро. Ник пошел допрашивать игроков, а я решил не мелочиться и начать сразу со священника. Когда его привели, он смотрел на меня с осуждением, как будто это я организовывал в церкви нелегальные азартные игры. Что было удивительно для меня — он отказался от адвоката, хотя в его случае это было странное решение. Ведь если у Ника были свидетельства того, что игры проходили на регулярной основе, пастору светил реальный срок.

Он уселся на стул, сложил закованные в наручники руки перед собой на столе. Держался он спокойно и чинно — гораздо представительнее, чем когда кричал со сцены и пел гимны.

Я тоже не спешил — уж слишком меня морально вымотало последнее задержание. Включил диктофон, взял планшет с чистым листом бумаги, ручку. Представился под запись, назвал номер участка и значка, сегодняшнюю дату и время. Зачитал пастору его права.

— Назовите, пожалуйста, ваше имя, — начал я допрос.

— Сэмюэль Робинсон, — ответил пастор.

— Сколько вам лет?

— Пятьдесят один.

Пастор неплохо сохранился, но я знал об этом и так — при нем были документы, которые я изучил до допроса, а теперь просто соблюдал формальности.

— Что вы делали сегодня приблизительно с половины первого до половины второго?

— Проводил игру в покер, — ответил пастор, а я удивленно поднял бровь. Вот так просто?

— Вы знаете, что проведение азартных игр запрещено законом штата Калифорния и является серьезным проступком?

— Да, — кивнул он.

Мне начинало казаться, что пока я ехал в участок, мне подменили пастора. Откуда это спокойствие и где все то гиперактивное стремление ко всему приплетать Бога?

— Тогда для чего вы это делали? — спросил я.

— Я зарабатывал деньги на нужды прихода, — ответил он. — Мы — маленькая церковь в бедном районе, и люди не могут жертвовать много. Но нам нужно обслуживать церковь: чинить крышу, платить за коммунальные услуги, покупать мебель.

— Например покерные столы? — не выдержал я и подколол его.

— Да, — не моргнув глазом ответил пастор. — Если бы бог не хотел, чтобы я помогал людям, организуя игры в покер, он бы не дал мне сил на это.

Во, а я уж думал, пастор сломался, а теперь вот узнаю его.

— То есть вы считаете, что азартные игры — это богоугодное дело? — продолжил я.

— Конечно, если они приносят деньги для помощи людям. А церковь сама по себе есть помощь людям. Помощь их душам найти путь к спасению!

Ну все, Остапа понесло. Надо получить от него нужные показания, пока он опять проповедь на час не начал.

— Как именно вы получали деньги от проведения игр в покер?

— Я брал комиссию при обмене фишек на деньги, — спокойно ответил он.

— В каком размере?

— Двадцать процентов.

Надо же, а как до денег дошло, канон он решил не соблюдать. Я-то думал, он сейчас зачитает мне про церковную десятину. Ан нет — солидный Господь для солидных господ, ему десятины мало.

— Как часто вы проводили игры?

— Каждое воскресенье после службы. Иногда чаще, если паства просила. Я делал все, чтобы помочь приходу. Например, недавно у нас сломался синтезатор, а как нам возносить без него хвалу Господу? Я провел целых четыре игры за неделю и смог купить новый.

— А разве не должен Бог помогать своей церкви? — меня понесло, я уже откровенно богохульствовал, и мне было за это стыдно. Но уж очень меня злил этот странный человек, готовый оправдать любую грязь именем Господа.

— Господь помогает тем, кто ищет его помощи. А возносить хвалу Ему — наш святой долг, и мы сами должны находить на это средства. Я все делал на благо прихода, поэтому меня нельзя за это судить, — уверенно заявил он.

Я чуть не заржал в голос. Ну да, судить его нельзя. Прокурору в суде пусть это расскажет. Даже без дополнительных доказательств он уже наговорил себе месяцев на шесть тюрьмы минимум. В принципе, на этом можно было бы и сворачивать допрос — прокурору его показаний будет за глаза и за уши. Но я решил узнать максимум, раз уж пастор решил рубить правду-матку.

— Как давно вы проводите азартные игры в церкви?

— Около полугода, — ответил он. — И с тех пор я полностью заменил стулья, оштукатурил стены, заказал новый баннер. Понимаете? Все на нужды прихода. Чтобы люди могли молиться и быть услышанными, чтобы воздавали хвалу Господу.

Он говорил это настолько уверенным голосом, как будто знал, что ему за это ничего не будет. Из-за этого периодически возникало неприятное ощущение, что передо мной сидит не дурак, не осознающий последствий своих действий, а человек, который действительно знает что-то, чего не знаю я, и поэтому ничего не боится. И это раздражало еще сильнее.

Я задал еще несколько вопросов, выясняя подробности, но больше ничего критически важного не узнал. После этого попросил увести подозреваемого, а сам отправился на крыльцо участка — проветрить голову перед тем, как пойти в кабинет и начать готовить документы. В нравах вообще оказалось очень много бумажной работы — она копилась, как снежный ком. Не успевал я как следует подготовить документы по одной операции, как нам назначали следующую. Хоть ночуй в участке, ей богу. Хотя как я буду ночевать в участке, если я, блин, ночую на операциях? Да уж, в нравах работать сложнее, чем в угонах. Но, с другой стороны, и интереснее.

Я вышел на крыльцо и увидел Ника, который прислонился к стене и пил кофе из бумажного стаканчика, нацепив свои любимые авиаторы. Солнца особо не было, на небе были тучки, но я подозревал, что так он скрывал круги под глазами.

Я подошел и сел прямо на ступени — за день они хорошо прогревались, поэтому за пять минут сидения я ничего себе застудить не должен. Рука сама по себе потянулась к карману — тело Соко до сих пор до конца не отвыкло от дурацкой привычки курить при любом удобном случае.

— Ну как у тебя? — спросил я у Ника.

Он подошел ближе, но садиться не стал. Ну еще бы, бережет брюки. Моим-то джинсам ничего не будет — отряхну и пойду дальше.

— Допросил двоих, — ответил Касселс, а я про себя отметил, что опыт в нравах все же многое решает — я вот за то же время допросил только одного пастора. — Сначала пытались выделываться, но когда я напомнил им, что с ними за одним столом сидел детектив — раскололись. Сдали и пастора, и друг друга, и еще пару имен назвали до кучи.

Я приподнял бровь. Надо же, а мне пастор про других игроков ничего не сказал, хотя я спрашивал. Видимо, решил не закладывать свою «паству».

— А у тебя как дела? — спросил Ник.

— Пастор поет соловьем. Признался в проведении игр, подтвердил их систематичность, даже таксу за организацию назвал и на что деньги тратил рассказал.

Касселс посмотрел на меня странно и спросил:

— Ты что с ним делал?

— Да ничего не делал, он просто блаженный и уверен, что ему за это ничего не будет, потому что он все тратил на нужды своего прихода. От Бога помощи ждет, не иначе.

— Ну тогда ему хана, — пожал плечами Касселс. — Если он все это выложил сам, да еще и подтвердил систематичность проведения игр… ему, скорее всего, вменят тяжкое и упекут на пару лет. А даже если и нет — то однозначно отстранят от служения, лишат сана и исключат из церкви. Это огромный скандал.

— Да уж, священник-уголовник. Вот ведь ирония.

— Мы сделали большое дело, Майк. Таких людей не должно быть в церкви, даже в баптистской. Они любую грязь именем Господним оправдать могут, а со временем им вообще башню срывает от безнаказанности. Я раз такое видел… даже рассказывать не хочу, — произнес Касселс, как-то враз посерьезнев.

— Ага, — невесело усмехнулся я. — Особенно ты большое дело сделал, когда уснул и оставил меня там без подкрепления.

Касселс присел рядом со мной на корточки и опустил голову. За авиаторами не было видно его лица, но мне показалось, что он уставился в землю.

— Майк… — проговорил он. — Прости, правда. Я не знаю, как это произошло. Меня просто выключило после этой чертовой ночной операции. Я сидел, следил за входом, моргнул, а тут уже ты задержанных рожами в капот кладешь. Мне охренеть как стыдно. Как представлю, чем все могло закончиться…

Он сокрушенно покачал головой, а я вдруг понял, что уже не злюсь на него. Он сделал это не из разгильдяйства, а от усталости. Я же и сам видел, что его вырубает после бессонной ночи. Но не обратил на это внимания. Да и, будем честны, операция в церкви была пустяковой, никакой опасности для меня там не было, да и быть, скорее всего, не могло. Ну что со мной сделали бы в церкви? С ума свели бы своими песнями, разве что.

— Слушай, — вдруг сказал Касселс, — завтра ведь выходной. Давай я тебя хоть пивом угощу сегодня, как закончим с работой. Это не искупит моего косяка, конечно, но хоть как-то извинюсь.

Я усмехнулся.

— От пива отказываться не буду, но сегодня не смогу — у меня свидание. Давай лучше во вторник.

— Ого, — удивился Ник. — Свидание?

Я посмотрел на него.

— А ты что думал, русские почкованием размножаются, что ли? Или нас партия в чугунных ваннах с водкой выращивает?

— Да нет, я не об этом. Просто удивился, — пробормотал Касселс, и я вдруг понял, что он смутился. Да уж, его действительно гнетет то, что произошло сегодня.

— Ник, расслабься, все ошибаются. Я не в обиде.

Он помолчал немного, глядя перед собой. А потом просто сказал:

— Спасибо.

Я усмехнулся.

— Ты главное не забудь об этом, когда я косячить начну. А я начну, можешь быть уверен.

— Заметано, — усмехнулся в ответ Касселс. — Значит, пива во вторник выпьем. Знаю я один бар…

— Я даже знаю какой, — ответил я.

Он сначала удивленно посмотрел на меня, а потом вдруг расхохотался. Я тоже посмеялся вместе с ним — и со смехом понемногу улетучилось напряжение прошедших суток.

— Слушай, — вдруг проговорил Ник. — А что ты тому черномазому сказал? Ну, когда они пастора забрать хотели? Ты что-то ему прошептал, а он аж попятился. Понятно, что он пистолета испугался, которым ты ему в морду ткнул, но не только это ведь. У него, пока ты говорил, взгляд становился каким-то… все более напуганным.

— Я использовал на нем секретную советскую технику убеждения и превратил его в спящего агента КГБ, — ответил я с совершенно серьезным лицом.

Ник, уже привыкший к моим шуткам, ответил:

— Да я серьезно.

— Да ничего такого, — пожал плечами я. — Сказал, что во времена жизни в Союзе, маму его встречал. Несколько раз и в разных позах.

— Да ну тебя, — беззлобно махнул рукой Ник и поднялся. — Пошли работать. До вечера дел еще вагон.

— Пошли, — улыбнулся я, тоже поднимаясь с крыльца.

Мы отправились обратно в участок и двинулись по коридору в сторону кабинета детективов. Работы действительно было еще много. Но почему-то настроение, с которым я шел ее разгребать, разительно изменилось в лучшую сторону по сравнению с тем, что было еще полчаса назад.