И так, в качестве противовеса отупляющему влиянию машинной индустрии, вытеснению ею обученных рабочих, телесному и духовному вырождению выдвигаются здесь элементарное обучение в народных школах, да еще профессиональные школы „в высшей степени недостаточные”. Да и как, спрашиваем мы, могут они не быть недостаточными, когда современная крупная промышленность, как мы видели выше, все менее и менее нуждается в искусных, знающих, квалифицированных рабочих? Если иметь в виду не те профессиональные учебные заведения, где образование получают нерабочие слои населения и где школу свою проходит высший квалифицированный труд интеллигенции, то окажется, что те немногие, возникающие в последнее время, профессиональные школы «для народа», куда попадают отдельные редкие единицы из рабочего класса, вызываются к жизни не столько насущными жизненными интересами прогрессирующего капиталистического хозяйства, сколько всякого рода преходящими и случайными причинами, вроде тех „соображений гуманности”', о которых уже была речь выше. Зачем и для кого, спрашивается, нужно профессиональное образование рабочего класса, раз оно становится все менее и менее необходимым для выжимания так называемой прибавочной стоимости, для получения „чистого дохода нации”? Не нужно оно и для самого рабочего класса, раз спрос на искусных, обученных рабочих все понижается, и, соответственно этому, цены на квалифицированный труд на общественном рынке все падают. Но не только профессиональное образование, а и самое элементарное общее обучение, о котором говорить Маркс, является, при такой основной тенденции общественного хозяйства, предметом роскоши, а не насущной, повелительной необходимостью. Филантропической деятельности государства, общественных учреждений и частных лиц открывается здесь обширное поле новой, умственной благотворительности, не всегда, впрочем, свободной от всяких посторонних соображений; но о народном образовании (без кавычек), да еще открывающем перед нами перспективы «новой, высшей культуры», тут не может быть даже и речи.

Правда, у Маркса и его школы есть еще одно «утешительное» соображение такого же, т. е. педагогического характера. Со времени признания со стороны всех современных промышленных государств элементарного обучения обязательными условием труда, «стали находить, что обучение фабричных детей не только также успешно, но даже успешнее и легче, чем регулярно посещающих школу. Это, по мнению одного фабричного инспектора, объясняется просто тем, что находящийся в школе только пол-дня, постоянно бодр, всегда способен и расположен к учению, когда работа чередуется с учением, а, следовательно, такое чередование более свойственно ребенку, нежели непрерывное занятие одним из них». К этому Маркс присовокупляет: „Из фабричной системы, как это можно подробно проследить у Роберта Овена, возникает зародыш будущего воспитания, которое соединит для всех детей определенного возраста производительный труд, с учением и гимнастикой; и это не только способ увеличения общественного производства, но и единственный способ производства всесторонне развитых людей“.9

Итак, из современной фабричной системы уже сегодня возникает зародыш будущего воспитания! „Стали находить“, — кто, неизвестно, — что фабричные дети, пол-дня проводящие на работе, оказывают большие успехи, чем свободные от фабричного труда, — и вот Марксу и всей его школе достаточно одного этого, чтобы заговорить уже о зарождающемся на современной фабрике новом идеальном воспитании. Пол дня на фабрике да пол дня в современной школе — отраднейшая, по Марксу, картина, вселяющая в наши души твердую веру в „новую, высшую культуру“. Разве это не «зародыш» будущего воспитания, где подрастающие поколения тоже, ведь, будут заниматься и физическим и умственным трудом, учением и гимнастикой? Тем более, что «к этому перевороту в области педагогики»(!) в настоящее же время присоединяется еще и „дальнейший переворот“. Дело в том, что далеко зашедшее в обществе разделение труда на отдельные профессии, присущее ремесленному и мануфактурному периоду общественного хозяйства. имело для рабочих поколений крайне неблагоприятные последствия. А при машинном производстве? В машинном производстве, к нашему изумлению, оказывается, по Марксу, уже не то. «В захваченных ею отраслях промышленности машина устраняет для рабочего необходимость долголетнего практического обучения. Постоянно революционируя условия производства, отрывая рабочего от одной отрасли труда и вталкивая его в другую, она делает также невозможным приковывание человека на всю свою жизнь к какой-либо определенной детальной операции»10.

Все выходит, таким образом, по пословице: нет худа без добра. Выше мы видели, что машина „калечить“ и физически и духовно целые рабочие поколения и притом с самых ранних лет; мы узнали, что машина вытесняет обученного рабочего необученным, отымая у рабочих масс и те крохотные знания, какие были им приобретены в предшествовавшие хозяйственные периоды, и превращая их тем самым уже в настоящую рабочую скотину, в живой инвентарь. Но такова, по Марксу, лишь одна сторона медали. Параллельно всему этому совершается другой процесс деспециализации труда, освобождения его из узких рамок профессионализма. Не зная в сущности ничего, современный необученный рабочий узнает якобы все или очень многое, постоянно меняя свои занятия. Правда, эти занятия уже лишены теперь «всякого духовного содержания», требуя от рабочего „только одной способности“, а именно способности приноравливать свои собственные движения к однообразным непрерывным движениям машины (см. выше того же Маркса), но... но все-таки в возможности частой перемены даже таких занятий таится уже зародыш „новой, высшей культуры“, залог грядущего всестороннего воспитания человека.11

Таково в общих чертах учение Карла Маркса и его школы о воспитательном влиянии машины. Впечатление от всего этого учения получается двойственное, вызывающее не мало недоумений. От внимательного читателя не может ускользнуть непременное желание автора примирить как-не-будь печальную действительность с оптимистической теорией прогресса, усматривающей в истории одно органически — целесообразное развитие, а в современном капиталистическом строе — необходимую и столь же целесообразную ступень всеобщего прогресса, подготовляющую грядующий социалистический рай на нашей земле. Отсюда и получается та специфическая черта этого учения, которая во всяком, хотя бы и самом мрачном, жизненном явлении ухитряется открыть тот или иной «зародыш» будущего рая, залог грядущего возрождения.

Менее тенденциозное отношение к действительности не мирится с подобными заключениями. В чем бы мы ни искали выхода из современного тяжелого положения рабочего класса, мы все-таки должны признать одно, а именно, что процесс машины, развитие производительных сил находится «в прямом противоречии с его, рабочего, собственным развитием». Это можно и это следует признать, отнюдь не разделяя в то же время и всех народнических взглядов на капитализм и крестьянство. Наша, лично, точка зрения на все эти явления лежит в совершенно иной плоскости, не имея ничего общего ни с народничеством, ни с марксизмом.

Много ценного для правильной ориентировки в затронутых нами явлениях современной жизни мы находим в специальном труде Поля Лафарга, посвященном данному вопросу и озаглавленном «Умственный труд и машина»12. Принадлежа к марксистской школе, этот писатель все же в данном своем труде обнаруживает minimum доступной ему тенденциозности, и это обстоятельство делает книгу его еще более ценной.

Не будучи ни народником, ни каким-либо другим идеализатором земледельческого труда, Лафарг тем не менее хорошо знает, что при старой системе натурального хозяйства, со всеми ее неоспоримыми недостатками, личность работника была более разностороння, чем при современном капиталистическом производстве. «Первобытный человек, — говорит он, — был, применительно к неразвитым социальных отношениям того времени, гармонически развитым существом. Дикарь соединял в своем лице всю тогдашнюю промышленность, ибо он умел делать все. Дикарь был прекрасно ознакомлен с немногими приемами обработки поля и промышленной техники, необходимыми для удовлетворения его жизненных требований; умел он возделывать различные растения, управлять лодкой, построить шалаш, ткать материю, делать горшки из глины... У цивилизованных народов мало таких городских рабочих, которые сумели бы посадить капусту или картофель и выдоить корову»... Почти таким же разнообразием отличается еще и современный крестьянский земледельческий труд. Он требует известных знаний. и чем больше этих знаний, тем лучше. Но современный крестьянин нуждается уже в ремесленниках, которым тоже нужны известные специальные знания. Рабочий — ремесленник, как и крепкий хозяйственный мужичек, имеет насущную потребность в реальном образовании, хотя и крайне редко его получает. Средневековые ремесленники были нестоящими артистами своего дела. „До настоящего времени мы находим неопровержимые доказательства артистического вкуса у ремесленников в храмах, кафедрах, мебели, памятниках, во всех тех произведениях, которые будят удивление у современного художника и носят на себе печать самобытности и оригинальности даже в самых мелких деталях“. Стать ремесленником не легко, это не то, что стать современным работником «при машине». Особенно не легко было стать ремесленником в прежние времена, когда у мастера своего цеха приходилось отбывать многолетнюю науку. „Выполнение ремесленного chef d’oeuvre’a, который ему обеспечивал право быть мастером, требовало — говорит Лафарг — более знаний и способностей, чем написание теологического или философского трактата“. Вся ремесленная техника была когда-то тайной, доступной только членам цеха и то после продолжительного испытания. Потому-то средневековые ремесла и носили название мистерий — от греческого слова „мисо“, что значит „посвящать кого-либо в тайну“, „замыкать“.

На смену ремесленной промышленности пришла капиталистическая мануфактура, с ее чрезмерным разделением труда и сосредоточением многочисленных рабочих в одной расширенной мастерской. Прежде всякий продукт выходил из рук одного работника, теперь он стал делом общего труда многих. Всякому известен наглядный пример с иглой, которая должна пройти 18 рук, прежде чем получить законченную форму. Цельный, сравнительно, индивидуум при ремесленной системе, рабочий при мануфактуре уже становится большей или меньшей „дробью“, обреченной оставаться таковою в течение всей своей жизни. Так, в нашем примере каждый работник работал над одной восемнадцатой частью своего ремесла, никогда не будучи в состоянии произвести за всю свою жизнь хотя бы одну лишь цельную иглу! Не говоря уже о физическом уродовании индивида от крайне одностороннего и чрезмерного напряжения всегда одних и тех же мускулов, костей и нервов, мануфактура экспроприировала рабочего и духовно, доведя его профессиональные познания до самого ничтожного minimum'а. Но — все-таки не до нуля. Человеческий прогресс движется медленно и постепенно. До ниточки духовно обобрать рабочие массы предстояло лишь самоновейшей ступени „общечеловеческого“ прогресса, а именно — машинному производству. Машина отняла у работника последнюю частицу его ремесленной работы. „Техническая ловкость — говорит Лафарг — перешла по наследству от работника к машине, которая далеко скорее и вернее выполняет действия, ранее доверяемые ловкости и интеллекту человека. Ремесленник и работник на мануфактуре управляли своими орудиями; теперь машина управляет работником, приказывает ему идти вперед, наклоняться, поднимать ноги и руки... Наемник теперь истинный автомат, заводящий сам себя; он сделался до такой степени чем-то вроде машины, что ловкий работник может быть заменен поденщиком, мужчина — женщиной, а эта последняя — ребенком. Один умный американец — разумеется, сторонник прогресса — создал проект замены рабочих обезьянами“..... В утешение Маркса, Буше и других апологетов современной машинной индустрии этот американец мог бы заметить, что обезьяны эти будут, без сомнения, „многосторонними индивидуумами“, так как их труд может быть применяем к самым различным машинам в разных отраслях промышленности....

Век машинной индустрии создал механизм, поражающий своей интеллигентностью, рядом с человеческой личностью, поражающей своей автоматичностью. Машине доверяются теперь самые тонкие операции, которые никогда не могла бы исполнить рука человека. „Машина сделалась даже математиком, ибо существуют счетные машины, делающие скорее и точнее, чем опытный счетчик, длинные и запутанные астрономические вычисления“.

Одним из результатов такого процесса является коренное изменение самой системы ремесленного обучения, необходимого для уцелевших еще ремесленников. Теперь — говорить Лафарг — больше ознакомляют с употреблением машин для шитья сапог и фотографическими аппаратами, чем с самим сапожным ремеслом или рисованием. Теперь существуют машины, выполняющие все сапожнические работы, начиная с кройки, кончая сшиванием, сбиванием, и шлифованием каблуков, и ремесленник может в самое короткое время научиться управлять такой машиной.

Другим результатом является все большее увеличение расстояния между современным образованным обществом и умственным уровнем рабочего класса. „Всякий прогресс в промышленности стремится к упрощению и большему однообразию занятий фабричного работника, с другой же стороны все повышает масштаб технических знаний, требуемых от интеллигенции“. Ремесленник соединял в себе обе функции — творческую и исполнительную. Крупная машинная промышленность разделяет эти функции и каждую из них предоставляет пожизненно иному работнику. «Машинное производство делит трудящийся класс на две большие группы: работающих физически и работающих умственно». Для этого производства нужна целая армия работников совершенно необразованных, без всяких технических знаний. От них требуется только в несколько дней научиться известным однообразным движениям, необходимым при машине. «Им — говорит Лафарг — вовсе не требуется напрягать мозг; они представляют собою только колесца из мяса и костей, прицепленные к машине из стали и железа». Такова одна категория работников. Но рядом с ней растет количественно и другая. „Чтобы управлять этим механизмом из железа и человеческого тела, нужно также иметь подбор умственных работников: механиков, инженеров, химиков, электротехников, агрономов, смотрителей”... Если машинная индустрия у первой категории работников отымает и те последние крохи знаний, какие у них были и которые им приходилось добывать тяжкими годами народного самообразования, то ко второй категории работников она, наоборот, предъявляет все большие и более строгие требования. Развитие производительных сил находится, таким образом, в прямом соответствии с развитием умственного работника: умственный уровень последнего все повышается по мере того, как умственный уровень физического работника понижается. Этот двойственный процесс в современных промышленных странах выражен Лафаргом в следующей форме: „Европейская крупная промышленность разделила производственную деятельность, создав резко обособленные группы физических и умственных работников, и с каждым днем все сильнее разделяет их: одних все сильнее наполняете знанием, других все сильнее низводит к уровню мертвого механизма машины“.