Одно из правил иезуитской морали гласить, что язык нам дан, чтобы скрывать ваши мысли. В общежитии часто произносятся хорошие слова для прикрытия деяний и намерений, противоположных содержанию этих слов. К числу таких хороших слов принадлежат два — народное образование. Сравните здесь идею и действительность, и вы согласитесь, что великими словами «народное образование» прикрываются у нас вещи, ничего общего ни с образованием, ни с просвещением не имеющие. Я говорю не об одной только России, а и о всем современном «цивилизованном» и «культурном» мире, покоющемся на... невежестве и варварстве масс. Столетия проходят, а народное образование, во славу которого воспевается столько лицемерных гимнов, все еще никак не в состоянии поднять народные массы хотя бы до уровня простой, элементарной грамотности. Ну, не странно ли это, не правда ли? Это одна из таинственнейших исторических загадок, настойчиво требующая своего разрешения.
Эдуард Беллами, знаменитый автор утопического романа «Чрез сто лет», произнес над всем современным «народным образованием» суровый, но справедливый приговор: он назвал его просто «фарсом». Нам вспомнился этот приговор, когда мы познакомились с интересной и много поучительной статистикой «духовной нищеты» в Германии доктора Эрнста Роденвальдта1. Состоя врачом при лейбгвардейском кирасирском полке в Бреславле, Роденвальдт подверг 174 рекрута этого полка, призыва 1903 года, тщательному испытанию их «духовного инвентаря». Из этих 174 большинство (105) были необученными (неквалифицированными) и 69 обученными (квалифицированными) рабочими. По профессии своей они делились на сельскохозяйственных рабочих (61). кузнецов (28), кучеров (2), чернорабочих (21), мясников (7), приказчиков, слесарей, маляров, садовников, портных и т. д. Из этих 174 кое-как читать и писать умели лишь 82. Около 50 человек неспособны были решать простейшие задачи по сложению и вычитанию, как, например, 50—28 или 23+44. По географии обнаружилось полное невежество даже относительно собственной страны. Только две трети знали, куда впадает Одер, река их родной провинции; 30 не знали ни одного прусского города, за исключением городов Силезии. Но прямо невероятные ответы давались на самые элементарные естественно — научные вопросы. Так, на вопрос: назовите мне млекопитающих животных, многие отвечали: гуси, курицы и рыбы! На вопрос: к каким животным отнести птиц? получались ответы: к млекопитающим, к амфибиям (!), грызунам. Когда же было предложено назвать несколько птиц, трое отнесли к ним летучую мышь, четверо — муравья... К разряду хищных были отнесены: серна, летучая мышь, зебр, страус, слон и «леонард». К птицам причисляли: семеро — раков, другие — саламандру, змей, тюленя, устрицу... Такое же первобытное невежество было обнаружено и по части целого ряда других вопросов. Так на вопрос: кто такие буры? получались ответы: черные люди, войско, злые люди, азиаты, людоеды, иезуиты. В качестве их родины были названы: 11 раз Китай, восемь раз Азия, столько же Англия, три раза Америка, столько же Турция, затем Испания, Австрия, Европа.... Что удивительного после вышеприведенных примеров, если на вопросы политического характера получились ответы, свидетельствующие о крайнем хаосе, царящем в головах низших слоев населения. Так на вопрос: кто выбирает в рейхстаг, — 17 человек ответили: император, 8 — канцлер, 5 — депутаты, 3 — правительство и т. д. На вопрос: что такое социалдемократы? 24 человека ответили: это те, которые ни во что не верят... Даже по вопросам религии, которая с особенной энергией внедряется в умы германских школьников, получались нередко ответы самого «оглушительного» характера. Так, на вопрос: какое у католиков самое высшее духовное лицо? получился вдруг неожиданный и лаконический ответ: султан! На вопрос: кто был Мартин Лютер? 41 католик и 38 лютеран не могли дать никакого ответа....
Таковы «плоды просвещения» в стране мыслителей, кичащейся своим всеобщим и обязательным обучением, своими учителями — „победителями при Седане“, своими учеными и университетами. Народное «образование» так и есть...
От этого небольшого вступления обратимся к существу дела, к посильной разгадке сфинкса. Чем объяснить такое коренное несоответствие меледу словами и действительностью, между идеей и практическим осуществлением? Ведь в Германии имеется на лицо все то, что нам, русским, кажется еще и до сих пор идеалом; не говоря уже о всевозможных свободах, здесь уже не первое десятилетие действует система всеобщего и обязательного обучения, запрещен детский труд, и что главнее всего — здесь мы видим тот огромный расцвет крупной промышленности, капитализма, машинной индустрии, который по общему мнению является, с одной стороны, продуктом народного просвещения, с другой — его мощным фактором. Ведь у нас считается общепризнанной аксиомой, что цветущая машинная индустрия без образованного работника не мыслима, что народное образование есть одно из важнейших условий промышленного прогресса; существует даже целая социологическая школа, усматривающая в росте производительных сил верный залог обще-человеческого прогресса и духовного просветления масс. Между тем, бок о бок с этой ходячей теорией мировая промышленность движется все вперед семимильными шагами, а пресловутое «народное образование» все остается тем-же «фарсом», каким оно было и сто и двести лет тому назад. И мы основываем эту нашу оценку современного народного образования отнюдь не на одной лишь статистике д-ра Роденвальдта. Ниже мы познакомимся еще с фактами не менее поразительными и касающимися других стран, и все они свидетельствуют об одном и том же, а именно о неподвижности народного образования, об эфемерности его прогресса, о проблематичности его благ.
Десять лет тому назад, в 1897 году, в заседании Московского отделения русского технического общества проф. А. И. Чупров произнес речь, где мы находим следующую основную мысль оратора.
«Устройство образовательных и воспитательных учреждений для рабочих обыкновенно мотивируется соображениями гуманности и социальной справедливости. Но есть и еще точка зрения в пользу подобных учреждений: это соображения экономические, интерес производства. Если современное общество хочет жить в достатке, оно не должно жалеть средств для снабжения рабочих центров образовательными и воспитательными учреждениями. Целым рядом исследователей (Дж. Ст. Милль. Шульпе-Гевернитц и др.) доказано, что при одной и той же обстановке выработка отдельного работника может изменяться вдвое и втрое в зависимости от качеств его труда».
Такова была сущность речи г. А. И. Чупрова2. Если оставить в стороне «соображения гуманности», играющие в умственной жизни современных обществ не большую роль, чем и в области экономической (а именно роль бессильной интеллектуальной филантропии), то на стороне народного образования оказывается, по Чупрову, Миллю, Гевернитцу, еще могущественный социальный фактор, а именно экономический, материальный интерес самих имущих классов, всего современного привилегированного образованного общества. При этом здесь имеется в виду не духовное подчинение рабочих масс умственному руководительству государства при посредстве искусно приспособленных методов и учебных программ в целях закрепления народного невежества, — нет, г. Чупров говорит здесь о непосредственном материальном интересе производства, машинной индустрии, а следовательно и всех тех фабрикантов, заводчиков и других промышленников, в руках которых эта индустрия находится. Судьбы народного образования казались бы, таким образом, вполне обеспеченными у нас, в России, вступившей в эру полноправного капитализма, так как что может быть могущественное экономического интереса самих «командующих» сдоев общества, среди которых наше «торгово-промышленное сословие» начинает играть чуть ли не первую роль. Раз учеными людьми уже „доказана“ такая неразрывная солидарность народного образования, с одной стороны, и „купона“, процента, прибавочной стоимости, „национального дохода“ — с другой, то не может быть сомнения на счет того, что мы живем на заре всеобщего и действительного народного просвещения. И кто знает, быть может и у нас, после многим десятилетий цветущего машинного прогресса и всеобщего обязательного обучения, умственное развитие рабочих масс достигнет, наконец, того высокого уровня, какого они как мы выше видели, уже достигли в соседней нам высоко образованной и промышленной Германии....
Людям всегда свойственно глядеть в будущее сквозь розовые очки. В частности и в особенности свойственно это современному образованному обществу, подчинившему своим интересам все завоевания современной цивилизации и культуры. Этим только и можно объяснить тот факт, что „доказанной“ аксиомой признается и всюду провозглашается теоретическое положение, не только противоречащее всей нашей действительности, но и идущее в разрез с кое-какими другими, гораздо более очевидными аксиомами политической экономии. Одна из таких аксиом давно уже формулирована во второй части третьего тома „Капитала“ Маркса. Она гласит: «Общественные производительные силы противостоят рабочему, как самостоятельные силы капитала, и стоят поэтому в прямом противоречии с его, рабочего, собственным развитием.»3 В первом томе того же труда та же по существу мысль выражена лишь несколько иными словами: «Улучшение машин требует не только уменьшения числа занимающихся взрослых рабочих для достижения определенного результата, но оно замещает один класс рабочих другим, более искусных менее искусными.»4 Эти два положения до такой степени противоречат основной мысли проф. Чупрова, что примирить их может лишь ученая софистика. Кроме того эти положения совершенно разрушают те легенды о параллелизме машинного прогресса и народного образования, которые так укрепились в среде нашего образованного общества. С разрушением же этих легенд исчезает и тот крайне оптимистический прогноз, согласно которому ближайший расцвет народного образования (истинного, без кавычек) у нас необходим и неизбежен в интересах хотя бы самой машинной индустрии, нуждающейся якобы в знающих и искусных рабочих.
Итак, уже из предыдущего можно заключить, что вопрос наш сложнее, чем может показаться с первого взгляда; кроме того, этот вопрос — вопрос о взаимном соотношении машинного прогресса и народного просвещения — отличается первостепенной практической важностью, ибо здесь идет речь о ближайших судьбах нашего народа, и то или иное решение его способно предохранить многих хороших людей от излишних иллюзий, ошибок и — увлечений.
Подойдем же, поэтому, к нашему вопросу вплотную и постараемся возможно точнее узнать, на стороне какого решения лежит объективная истина.
В первом томе цитированного уже «Капитала» есть целая глава, посвященная „воспитательному“ влиянию машины. Здесь прежде всего устанавливается разница между двумя основными категориями необходимых при машине работников: 1) категорией физических и 2) категорией умственных работников. В последней машинная индустрия нуждается все более и более: для ее развития нужна целая армия инженеров, техников, механиков, химиков, агрономов, к которым предъявляются все большие и все более высокие требования. Но все они стоят вне круга фабричных рабочих и к нашему вопросу имеют лишь косвенное отношение. Равным образом. Маркс не имеет в виду и подручных рабочих, а лишь таких, которые составляют главное ядро физических работников, то-есть «фабричных рабочих в собственном смысле» или «работников при рабочей машине». В противоположность Прудону, назвавшему машину «возрождением рабочего», Маркс выдвигает те ее свойства, которые недуг к вырождению — физическому и духовному — масс. Машина отымает у рабочего вместе с его былыми ремесленными инструментами (иглой, веретеном, долотом) и соответственные познания, делая их совершенно ненужными. От рабочего требуется теперь только одна способность, а именно «способность приноравливать свои собственные движения к однообразным движениям машины». Рабочий превращается таким образом в частицу, в деталь машины; „его работа лишается всякого духовного содержания, превращаясь в какой-то механический, расстраивающий нервы наркоз“. Зачем ему знание? «Его специальное искусство является неизмеримо малой величиной по сравнению с наукой, громадными силами природу и общественным трудом масс, воплощенным в машинной системе»5. Можно ли после этого удивляться тому, что рабочие в самом начале так энергично противились введению машин в производство: они почуяли в ней не только свою необходимую конкурентку, но и врага своего собственного духовного развития. «Фабрика разрушает семью рабочего, похищает у него юность, увеличивает его труд, лишает последний всякого содержания, разрушает рабочего физически и духовно».
Тем не менее, как Маркс, так и вся его школа усматривают в машине и положительную сторону. «Капиталистическое применение машин развивает зачатки новой, высшей культуры и ту силу, которая поможет им пробиться.»6 Такое совмещение в одном и том же явлении двух таких совершенно противоположных тенденций нисколько не смущает теоретиков данной школы. Правда, — говорят они, — машинная индустрия разрушает рабочего во всех отношениях, она «калечит его с ранних лет телесно и духовно»7, но это не мешает ей в то же время подготовлять и приближать зарю высшей культуры и соответственно этому «воспитывать» рабочие массы. В защиту этого положения приводятся следующие педагогические соображения (другие нас в данный момент не интересуют).
«Возрастающее отупение фабричной молодежи, вследствие чрезмерной продолжительности односторонней работы, вынудило все промышленные государства признать в той или иной форме элементарное обучение обязательным условием труда.» Это во-первых. Во-вторых, чтобы технические перевороты совершались не за счет рабочих, «рабочий класс должен приобрести научное понимание методов процесса производства и практическую сноровку в пользовании различными инструментами производства.» На вопрос же, где и как рабочий класс может приобрести такие научные познания, мы получаем только такой краткий ответ: «В настоящее время в профессиональных школах и подобных заведениях уже делаются попытки в этом направлении, но в высшей степени недостаточные»8.