Бульвары кривились фигурами стриженого кустарника. Двери Монмартра скользили мимо-мимо… От голода мутило. Заблудилась, нырнула в сырую арку, стошнило. Двое прохожих брезгливо отскочили. Женя хотела уехать из Парижа, куда была переправлена на переполненном беженцами корабле. Но через перебравшихся сюда фейерверкеров получила известие, что из Галлиполи следуют большие суда. И отовсюду: из Гавра, Марселя и Ниццы стекаются эмигранты в Париж. Надо выжить тут, сохраниться, чтобы потом на вокзале застать его не чаявшим ее встречающих глаз. Надо дождаться известий, кто-то же должен был видеть его в живых. Ожидание ее не знало времени. И ни разу она не пожалела об отъезде. Дома в России не осталось, чего жалеть. Жалела лишь о том, что не справилась, сдалась, слегла. Трудясь в стольких лазаретах на пути, осталась здоровой, а расхворалась, лишь достигнув цели – лагеря в Галлиполи. Ее недолгое там пребывание запомнилось полуобморочными видениями цветущего шиповника, фотокамеры, микрофона, в состоянии жесточайшей малярии и осложненной пневмонии, от которой вылечили лишь в Париже, в больнице для бедных Ла-Питье. После выписки из лазарета она ожидаемо оказалась одна в незнакомом городе, но «своих» узнавала по опущенным плечам и приметным узелкам в руках. Прохожие с узелками вместо кофров, ридикюлей или саквояжей попадались в людных местах. У нее самой имелся узелок беженца. С людьми-«узелками» иногда выходило разговориться, и тогда она узнавала, где дают бесплатный обед, куда придет следующее судно с русскими: в Марсель, в Гавр, в Ниццу. От «узелков» разузнала, как найти тумбу адресного бюро, в какую стекались сведения об эмигрантах, прибывших в город. Ее французский вполне давал возможность изъясняться, хотя слегка страдал в произношении. Люди-«узелки» мечтали раздобыть работу страховым агентом, тапёром, статистом в кино или на конвейере автозавода в Булонь-Бильянкур, на фермах в южном Тарн-и-Гаронн, но пока всё больше хватались за поденную подработку по раздаче рекламных листовок, посудомойщиками в барах или уборщиками в общественных туалетах. Все мечтали поселиться за городом в Борм-ле-Мимоза или Ля Фавьер, где складывались русские трудовые колонии. Кто-то пытался записаться на агрономические курсы в Монпелье, работать на виноградниках, иметь твердое жалование и добавок в виде вина. Но платные курсы оказались беженцу не по силам.

Почти трехдневные поиски адресного бюро ожидаемо не порадовали. Голова дамы в фетровой шляпке с бутоньеркой долго водила глазами по списку на букву «Т», но фамилии Тулубьев не обнаружила.

– Мерси, мадам. У вас чудесная бутоньерка.

В первые дни Женя старалась не отходить далеко от католической школы на улице Лоншан, где в приюте получила койку за шторой. Место для сна спокойное, но оставить вещи без присмотра невозможно. Сколько тех вещей: несессер с туалетными принадлежностями, белье, платье, сменные воротнички, шляпка, полотенце, дамское портмоне, мочесник со звездой Алатырь – а к вечеру все же руки тянуло. С каждым днем она делала все большие круги и отходила от улицы Лоншан дальше и дальше. Однажды на фонарном столбе отыскала объявление на русском о продаже вещей: «По смерти генерала от кавалерии Богуцкого продаются личные вещи – английская строевая шинель, генеральское пальто серого сукна, шашка с инкрустацией. Цены по договоренности на месте. Обращаться к жене покойного мадам Богуцкой по адресу: улица Этуаль, дом 31».

Шинель и шашка ей были не нужны, но шла по указанному адресу в подспудном расчете устроиться прислугой. На улице Этуаль такого номера дома и саму мадам Богуцкую не нашла. Досадно. Старалась ходить пешком, потому что одна поездка в подземке стоила пять франков. Дневные блуждания приносили усталость, но и удовлетворение кипящей вокруг жизнью; здесь лампочки не реквизируют, время не отменяют, не переводят календарь, не стыдятся есть ножом и вилкой. Здесь отели залиты электрическим светом, здесь мягко улыбаются швейцары. Просят извинить пробегающие мимо garçon-посыльные. Здесь пахнет свежей зеленью с уличных лотков, которые выставлены на тротуары без страха быть разоренными в первые же пять минут. Няни с малышами неспешно гуляют фарватерами бульваров. Птицы гомонят на набережной Сены. Люди сосредоточены, возбуждены, но больше не беспокойны. Приятный шум города с резвящимися трамваями наполняет смыслом день; парижане куда-то спешат, а стало быть, их где-то ожидают. И так разителен контраст непоседливого города с навязанным привыканием сносить разор ее прекрасной в былом родины.

Раз в три дня возвращалась к тумбе адресного бюро. «Шляпа с бутоньеркой» выучила ее кофейного цвета летнее пальто, молча покачивала головой, смущенно улыбаясь: для Вас ничего нет. Возле тумбы толпились люди-«узелки», иногда дававшие бессмысленные советы, вроде того, что стоит бродить переулками Пасси и вылавливать состоятельных соотечественников, способных подать вескую милостыню. Другой способ: встать на паперть у церкви. К католическому собору Женя и вправду подходила на днях, заглядываясь на скульптуру, а зайти не решилась. Все не так, как в церкви Спаса на Преображенском, где солнце золотило иконы.

В один из дней возле тумбы услышала обрывок разговора о модном доме «ТАО» – Трубецкая, Анненкова, Оболенская. Женя немедленно вовлеклась в разговор, но никто не знал местонахождения модного дома. Потом подсказали разыскать модный дом «Эрте», где некий оригинал Тыртов дает работу русским эмигрантам. «Эрте» знала мадам из тумбы, и счастливая Женечка, приведя себя в порядок в «ночлежке» приюта, вымыв голову ледяной водой, поменяв воротничок платья на свежий, на следующий день отправилась по адресу. Ей казалось, она могла бы рассчитывать на работу моделью, закройщицей, швеею-обметчицей. Но у Тыртова ей не предложили даже должности уборщицы и, глядя на робкую фигурку с узлом в руках, холодно-вежливо посоветовали зайти через пару-тройку месяцев. Неудача за неудачей. От Тыртова уходила она с прямой спиной, а за поворотом на соседний шумный бульвар так дразняще запахло кофе, карамелью и жареными каштанами, что брызнули слезы. Сегодня снова бесплатный обед для беженцев, чечевица на воде с горошком, называемая питательным супом.

Новости о России и парижской эмиграции она находила в трехдневной давности газетах, брошенных все у того же адресного бюро. Русские газеты «Жар-Птица» и «Перезвоны» иногда давали объявления о наборе на конвейеры автозавода в Бильянкуре или вагоноремонтного в Канн-ла-Бока. Там требовались и женщины, но тогда пришлось бы уехать из Парижа, и единственная ниточка возможности встретить Родиона прервалась бы. Пока не хватало денег на подачу своей рекламы в русский еженедельник, Женя на бесплатной почтовой бумаге написала объявления и развесила их на всем пути от приюта до набережной.

«Плету кружево. Работаю по шелку. Шью нижнее дамское белье. Вяжу шали. Вышиваю бисером на абажурах, ридикюлях, кошельках. Мастерю броши и бутоньерки. Расшиваю салфетки, диванные подушки, драпирую окна. Ставлю заплаты-невидимки. Ищу место модели, швеи, раскройщицы, портнихи. Беру надомную работу. Обращаться в приют на улице Лоншан».

Уверенность в успехе, вот теперь-то посыпутся приглашения, таяла с каждым днем. В ломбард заложен кулон с каплей-гранатом. Срок на выкуп месяц. Две недели прошли, и если не найти работы, то выкупить подарок отца не удастся. Но однажды вечером, возвращаясь «без ног» домой, она застала улыбчивого garçon-посыльного, дожидавшегося ее в приюте с четверть часа.

– Это ваше объявление, мадмуазель? Не смогли бы вы завтра явиться на улицу де Лиль к мадам Алис?

На улицу де Лиль она даже разрешила себе подъехать на трамвае за один франк. Локоны убрала под кепку-гаврош, но они оттуда непослушно вылезали. И когда заведение мадам Алис оказалось не ателье, а маникюрным салоном, то без сил сдалась. Перед глазами стояли ботиночки маленького размера свалившейся без чувств русской девушки по дороге к вокзалу, кажется, той больше не понадобится доктор. А в России скоро снег ляжет. Ненужный, непрошеный русский снег сыплет на чужие земли, и там становится зябко и неуютно.

В тот же день осталась на обучение. Через неделю Женя перебралась на чердак – в комнаты над салоном, предоставляемые хозяйкой, и приступила к самостоятельной работе. Чердачную комнату в две койки и с окном под потолком они делили с девушкой-сербкой. Мадам Алис – одинокая дама за шестьдесят с не таявшей улыбкой на одутловатом лице – предпочитала парижанкам эмигранток. В узком, вытянутом вдоль стеклянной витрины, салоне стояло подряд шесть столиков и у каждого по два стула. Естественный свет с улицы и мягкие настенные бра над рабочим местом создавали уют. Салон на улице де Лиль походил на сотни подобных салонов города, но отличался невероятной доброжелательностью хозяйки: мадам умела разговорить любого гостя, создать атмосферу персонального внимания и светского рандеву. Мадам тщательно следила за клиентурой, случайных людей в ее салоне не бывало. Через неделю-две работы Жене стало казаться, будто салон обслуживает близких родственников мадам Алис, настолько доверительные беседы та вела с каждым постоянным посетителем.

Хозяйка осталась довольна работой мадмуазель Эжен, как окрестила она Евгению, ценила новенькую за ее руки, точность, аккуратность, кропотливость. Мадам Алис прониклась к Эжен, намекала о возможном знакомстве с холостым племянником Андре – единственным ее наследником. Хозяйка своевременно расплачивалась и давала один день отдыха в неделю. В выходной Женечка ездила на вокзал, встречала поезда из Марселя и Гавра, спешила в адресное бюро справиться о вновь поступивших. Тулубьев не объявлялся. Сумела выкупить кулон из ломбарда. Но чужие руки – пухлые, влажные, скользкие – снились ей по ночам. Лица она не запоминала, а вот по рукам сразу могла узнать клиента. Появились любимчики: одна пожилая болтливая дама, нахваливающая своих десятерых внуков от трех дочерей, напоминала ей кастеляншу, Дарью Ларионовну. Такая же командирша, привыкшая контролировать, не доверяющая ничему состоявшемуся без ее участия. Похоже, подобный тип человека не знает привязки к национальности. Второй любимицей Жени стала бледная меланхоличная женщина, на вид ее ровесница, брюнетка тонкой красоты и врожденного изящества. В два своих визита женщина больше молчала, редко задавала вопросы, отвечала кивком или глазами, оставляла чаевые. Вот как раз о ней мадам Алис почти ничего не знала, разве то, что мадмуазель Ирэн модистка и хозяйка шляпной мастерской.

Жене отчего-то особенно тяжело давалось брать мужские руки в свои. Иногда через грязные руки, неухоженные ногти, бытовую нечистоплотность или врожденные особенности вдруг чувствуешь всего человека. Нутро его. И ужасаешься открывшемуся. Женя любила наблюдать за руками людей, как люди здороваются, как поправляют волосы, как показывают дорогу, как расплачиваются – жесты иногда выдают тайны. Женя не раз просила у хозяйки не ставить ее на заказ мужского маникюра, но, как назло, дважды к ней подсаживался пузатый бакалейщик с бородавкой на правой ноздре, о нем известно – питает слабость к русским. Мадам Алис успокоила: месье женат и имеет любовницу, Эжен нечего опасаться.

– Ну, душка Вепринцева, даже обидно. Изобразила бы хотя бы изумление, если не радость.

Есть такие истории, которые лучше забыть, но они как нарочно о себе напоминают. Так же и с людьми, ты пытаешься вычеркнуть их из памяти, а они вдруг внезапно объявляются перед тобою. Эти руки она узнала бы даже на миг лишившись зрения, а увидев их на столике, опешила. Зося Бочинская похорошела, слегка поправившись и потеряв угловатость. Женя принялась за маникюр, сеанс оплачен, хозяйка берет вперед. Бочинская томно протянула холеную руку.

– Пьер меня бросил, женился на собственной кузине, совсем девочке. Летать не дают, надо окончить местную летную школу. Папаша разорился и отчалил в Австралию с танцовщицей варьете. Я бедствовала. Теперь в любовницах у бакалейщика, он прыщав, но щедр. Это он притащил меня поглазеть на сероглазую русскую. А ты не подурнела, правда, слишком отощала.

Бочинская стала заходить почти каждый день, подгадывая к концу смены, пичкала Женю пирожными от своего бакалейщика. Вспоминали Москву, перебрали всех знакомых. Обеим остро не хватало видов Пречистенского монастыря в Иконном переулке, арок Иверской, главок Марфо-Мариинской обители. О Валентине нечего рассказать, а о Тулубьеве Женя остереглась говорить, упомянув, что разминулась с обоими. Разговор рассыпался. Но тут Зосю потянуло на откровенность, она вспомнила их отдых в Партените и невзлюбившую ее мать Валечки. А ведь мамаша не зря третировала, Зося и Удов старые любовники, с Москвы, а Валечка – новый; юг располагает к зарождению связи. Несвоевременное признание Женю не задело, хотя она и заметила на себе пристальный взгляд. Бочинская отличалась той беспринципностью и завистливостью, какие растравляют молодых женщин с не сложившейся, по их собственному мнению, судьбою.

В каждую встречу Зося упрекала подругу в отсутствии склонности к риску:

– Тихоням счастье не выпадет. Занесло случайно в Париж – о-ля-ля, пользуйся! И остриги свои локоны. Здесь такого не носят. Minimalisme.

Женя противилась. Длинные волосы тяжелы в уходе, но ведь есть чувственная память волос. И лишиться той памяти, значит, некуда будет возвращаться.

Однажды Зося сообщила, что сыскала «денежное» место. За городом, неподалеку. Купившись на указанную цифру, Женя рассчиталась с мадам Алис и со своим узелком добралась пригородным поездом до Женвилье. В доме мадам Леони жило несколько девушек-белошвеек. Евгению поселили в комнате Зоси, одной из самых лучших комнат двухэтажного особняка. Сама мадам Леони занимала конуру привратницкой и каждого проходящего мимо ощупывала улыбкой отставного ажана.

По приезду Зосю и Женю приветствовали четыре девушки и сама мадам Леони, раздававшая в зале пирожные: «Mesami, brioche». В честь новенькой подан праздничный ужин с шампанским. Женя досыта наелась, выпила вина, расплела косы и чувствовала себя в безопасности, все-таки рядом Зося, ее смелая, боевитая Зося. Две русских среди молоденьких парижанок. Много музыки, шума, шуток, девичьего писка и объятий. Девицы играли в карты, дурачились, изображая сценки из пьесы «Жеманницы». В новом жилище несколько раздражала глаз аляповатость и безвкусица обстановки: алые гардины в золотых кистях, статуэтки-фриволите и засушенные цветы в псевдо-китайских вазах. На праздник заезжал господин бакалейщик и девушки заставили его танцевать старинный баварский танец. Па бакалейщика выглядели забавно. В полночь Женя ушла к себе спать. Эта первая ночь на белых простынях за много-много ночей, когда невозможно раздеться донага, ночь после горячей ванны, казалась нежданным подарком повседневности. И всякого мыла кругом вдоволь: прованского, венецианского и марсельского с оливковым маслом. Блаженство чистоты. Так крепко не спалось в комнатке-пенале над маникюрной мастерской. Снилась Зося, которая мылила ее пушистой мочалкой и приговаривала: «До скрипа, до скрипа твою нежненькую, беленькую грудь… Ну разве это задница, Вепринцева? Это незрелая слива…»

Утром долго никто в доме не поднимался, лишь мадам вязала носки на своем посту. После завтрака гусиным паштетом и яйцом, после недурного кофе новенькую Эжен засадили за работу. Мадам Леони выдала ей отменного качества шелк и показала рисунок вышивки. Потянулись дни до выходного, когда нужно вырваться к адресному бюро и на вокзал. Но выходного Женю лишили. Снова устроен праздник, снова шампанское, снова приезд бакалейщика с омерзительным типом, пахнущим жареной рыбой и дергающим отвислым животом. Хмельная Зося, не выпускающая бокал с обеда до утра. И много-много работы по шелку, шерсти, льну. Хозяйка осталась довольна качеством исполнения, аккуратностью строчек, отсутствием узлов на подкладе. Женя отстояла себе право прогулок и с утра успевала спускаться к реке, а к подъему остальных белошвеек засесть за работу.

Малоэтажный Женвилье выглядел старомодно, но размеренностью и образцовостью провинциальной жизни казался необыкновенно симпатичным. Компактные, словно пряничные, домики, увитые плющом, ухоженные палисады и цветочные горшки в кованной оконной ограде. Бидоны с молоком у порогов. Монеты на траве, которые никто кроме молочницы не возьмет.

Рукоделие отогрело. Мягкий ход и мерный стук швейной машинки уносили во времена беспечности, баловства. Руки дорвались до любимой работы, Женя зачастую улучшала рисунки хозяйки и вещь выходила гораздо изящнее. Мадам восхищалась и обещала надбавку. Но в оговоренный день денег не выдала. Зося успокоила Вепринцеву: не сегодня, так завтра. И умчалась на три дня в Париж. Жене тоже позарез нужно в город, но тут некстати исчезло ее «кофейное» пальто; ехать в одном платье не по погоде – немыслимо. Мадам снова откладывала выдачу причитавшегося, всплескивала руками по поводу пропажи пальто, но ничего не предпринимала. Другие девушки раздражали своим безучастием. Женя ждала приезда Бочинской и настроилась с ее поддержкой решительно потребовать оплаты от мадам Леони и отыскать пальто. К ночи началась очередная вечеринка. Не дождавшись Зоси, Женя заперлась в ее комнате, полистала бульварный роман, который подруга терзала в постели не один день, и под громкую музыку снизу уснула.

Сколько проспала – непонятно, но сквозь сон ощутила, чьи-то руки через сорочку больно ущипнули ее за сосок. Женя закричала, вскочив на постели. Тут же зажегся свет прикроватной лампы. В мужчине, державшем шнур от бра, Женя узнала Удова. Оба в первые секунды недоуменно всматривались друг в друга. Женя закрылась руками крест-накрест и, спрыгнув, пробежала босиком до стула накинуть Зосин халат. Филипп провалился в измятое кресло.

– Не думал увидеть вас, Вепринцева. Прождал чертовку Бочинскую три дня, она так и не явилась, как условились. И это когда я все больше от нее завишу. Мимо мадам Леони не пройти, она имеет наглость требовать с меня денег! Поднялся по пожарной лестнице на балкон и вуаля. Где Зося?

– Ее нет здесь ровно три дня.

Удов вскочил. Женя боялась спросить, откуда он вдруг взялся во Франции. Ждала, сейчас в воздух полетят предметы: шкатулка или баночки с кремом. Филипп делал резкие жесты, из каких сразу видишь угрозу: человек не в себе. Он сильно подурнел, облез, гладко зачесанные назад волосы и глубокая вертикально прорезавшая лоб морщина придают ему возраста. Но Удов быстро остыл, снова опустился в продавленное кресло, прихватив под полу пиджака шкатулку. По всему видно, он здесь не впервые.

– О тех двух, вашем братце и втором слышать не желаю. Надеюсь, им так же несчастливо. Лучше скажите, как вы в Женвилье очутились. Бочинская ни словом не обмолвилась. Вы хотя бы знаете, что это за дом?!

– Дом мадам Леони для белошвеек.

Филипп смеялся так, что не будь внизу музыки, на его смех сбежались бы все обитатели особняка. Жене подумалось, что-то нездоровое есть в том смехе, как в смехе делириков.

– Вы всегда были дурой, Вепринцева, непроходимой идеалисткой. Ваша наивность неприлична. Своим доверчивым отношением к миру вы ставите других людей в неудобное положение, подчеркиваете их несовершенство. А это обидно и чревато. Вы что, не понимаете, куда попали?

Жене вдруг стало предельно ясно, о чем ей втолковывают. И внутри неприятный комочек запрыгал мячиком туда-сюда, туда-сюда, от горла в пах и обратно от паха под горло. Действительно, дура, с ней до поры осторожничали, она не разгадала. Принялась лихорадочно одеваться в присутствии чужого мужчины; тот равнодушно отвернулся. Тут же вскочив, широко открыл дверь на балкон, сунул в карман платья девушки две купюры, тотчас одну вернул себе. Глядя на ее платьишко, отдал свой плащ. По скользкой лестнице Удов спускался первым, подавая девушке руку; сыпал косой, щипкий дождик. Узел из рук Жени не взял, но купил ей билет.

В поезде до Парижа долго ехали молча, Удов уставился в одну точку в полу и заметно играл желваками. Большие пальцы его рук выгибались в обратную сторону, противно торчали крючками. Женя ни о чем не спрашивала, но ее спутник вдруг громко произнес.

– Пустая комната, как здесь говорят – présent для мадмуазель Бочинской.

И опять она из осторожности не спросила, как он попал во Францию.

– Всюду тащусь за нею. Макаронная любовь. Ненавижу!

Женя про себя усмехнулась, как забавно: кто первым надсмеялся над ее девичьей гордостью, нынче спас ее от других унижений. Рядом ее первый мужчина, и она ничего к нему не чувствует. Крупно задуман, да мелко исполнен. Между ними расстояние не в один узелок, а в несколько узлов, миль, верст, в несколько стран и световых лет, в несколько «нельзя» и «можно», «да» и «нет». Она вдруг ощутила, как близко ангел-хранитель подвел ее к несчастью. И вовремя дал увидеть тот ужас, какой мог бы случиться.

Как дико ее одиночество, что некому подать ей руку, кроме врага.

И ту руку нужно еще решиться пожать.

Но свою наивность и доверие к миру она бы ни на что не променяла.