Доктор возвращался из клиники Матросской Тишины и полицейского участка совершенно вымотанным неурядицами дня. Свистнул ямщику, махнул тростью; ямщик расспрашивал дорогу, кивал, видно было, ни черта не понял и города не знает. Что их тянет в Москву? Да что спрашивать и так ясно, нечего раздражаться. Кому мир посмотреть, кому себя показать – а главная причина одна: ищут лучшего; оттуда, где хорошо, не уходят.

Раздражение сошло, когда понял, что предстоящая долгая дорога дана ему – доктору Вепринцеву, рабу Божьему Арсеньке – подумать, остыть, привести в порядок смешавшиеся мысли. Дождь лупит, сводит на нет снег. Дождь разбивает камень наста. Дождь весною насущен, необходим. Дождь разбивает твои планы. Доктор запахнул полы подбитого кенгуровым мехом пальто, поднял воротник. Слил с края котелка капли, откинулся вглубь, под козырек коляски, – тронулись. Брови и бакены, чувствовал, распушились от влаги. Когда он попадал под дождь, дочка обычно подшучивала: брови у тебя, папа, как усы Мюнхгаузена. И мысль о своем потешном виде чуть смягчила, чуть успокоила. Отдался дороге.

И вправду, многое навалилось в последние месяцы и особенно в последние дни. Добровольно взвалил на себя невывозимый труд. А вывезти надо. И вывезет. Раньше думал, проще пойдет. Столько противоречий накопилось в устройстве Дома трезвости, что прежде приевшаяся размеренность житья стала манить стабильностью и покоем. Рассчитывал на постороннюю помощь, искал своего Пятницу и, кажется, обрел. Но Пятница таков, что и с ним самим держи ухо востро, жди подвоха. Как старший ординатор говаривает о себе? Новый Чернышевский? Новый-новый человек. Из тех, что занимаются естественными науками, имеют частную практику, обрастают единомышленниками в пропаганде учения. Из тех, что преобразуют жизнь, культивируют миссию. Из тех, что даже очевидное подвергают сомнению. Их тотальный нигилизм размножается спорами иронии и заполняет безмятежные души – поля под паром. Вроде бы преобразователи – приобщенные свету люди, не чуждые знаниям, отвергающие дремучесть жизни, – так почему рядом с ними так страшно?! Идущие вперед, а кажется, из тех, что наклонены назад и висят над пропастью. Должно быть, черный прогал за их спинами страшит. И как те «новые-новые», пост-чернышевские, говорят? Вот Тюри любит вставить к месту и не к месту: будем результироваться. Выдуманный язык.

Тюри не всегда удобен, но он больнице необходим, как весенний дождь, разбивающий наст. Опыта, житейской хватки, интуиции у него не отнять. Такие зовутся «посконный», «человек от земли»; их «заземленности» никаким образованием не попортишь. Вот недавно вышел с ним случайный разговор о Валечкиных друзьях. И к чему вышел не ясно, но поразил и запомнился. Наконец у Вепринцевых гость – Удов, о котором прежде многажды слышали, как главном герое тройственного союза Удов – Петров – Тулубьев. Приятный молодой человек, с профессией в руках, деловой, представительный. Племянник в нем души не чает, Тулубьев, кажется, прислушивается. Дочь смущена в его присутствии, да и понятно – Аполлон, Давид, Адонис. В газете пропечатан. Вот была бы партия Женечке! А Тюри после наедине выдает: «Он полый какой-то, ваш Удов. Голый. Внутрях “торричеллиева пустота”, какую заполняй, чем хочешь. А тем двоим – Валентину и Тулубьеву – всунуть некуда, забито под завязку». Даа, озадачил. И ладно бы с тем Удовым, полый и полый, приятель племянника всего-навсего. Но привычно целуя дочь в макушку, а Женя всегда под отцов поцелуй подставляла макушку, как подставляешь лицо солнцу, безотчетно тянувшись к теплу, он вдруг угадал, как важен для нее гость. И никто, кажется, смущения девушки не углядел, кроме отца, – Женечка вроде как и от себя пряталась, себе сопротивлялась. Фарфоровая суповая миска из сервиза едва осталась тогда жива, Тулубьев успел подхватить и миску, и крышку. У Тулубьева руки удивительно умелые, и сам он основательный, даже, кажется, чересчур. Такие «чистёхи» девушкам скучны. После неожиданно откровенной оценки малознакомого человека вырвался вопрос к Тюри:

– А вы людей любите?

– Ну статочное ли дело, людей любить?! – удивился Тюри.

– А мне казалось непреложным. Не человек ли – высшая ценность?

– Ошибочно натурально выходит у вас.

– А кого же вы тогда любите?

– Лошадок.

– Лошадей больше людей?!

– Прямо не пойму я, господин архонт. Посудите сами, в жизни много людей дурной масти, замшелых мещан, бесхребетников, потребителей, метателей-бомбистов… Все на фу-фу. Лошади не врут. И сыщете ли столько дурных лошадок? Вот, к примеру, вятскую взять. От монголок пошла порода. Круп свислый у них, бабки прямые, каштанов иной раз совсем нету. Голова бычья… во! Шеи у их с низким выходом, нога быстрая, хороший ход. На ярманке такая порода втридорога идет.

Тюри заводил глаза, увлекаясь.

– Даа, лошади у вас выходят не в пример красивее человека… – изумлялся доктор, прекращая разговор.

И снова вспомнились «былички» и «балачки», фирменные лекции «от Тюри». Тюри своего отца не осуждает. А что осуждать, коли прапрадед пил, прадед пил, дед пил, что, отец хуже, что ли? Солидная родословная греха. И сам Тюри тоже пил, в детстве, мальчишкой. Потом кочевья натура увела его от родного дома. И встретил он чудных людей-трезвенников, каких ни в селе, ни в уезде, ни в волости прежде не встречал. Помотало по свету, и в сиделках служил, и фельдшером. Иной раз спокоен, иной вспыльчив, соматически не стабилен. Говорит о восстановлении человека. Чем-то цепляет та мысль, подумать позже, чем. Тюри в длительном конфликте с сестрой-хозяйкой, но она не показатель. Кастелянша сама крайне неуживчива. Намедни обиделась на невинное слово коменданта и пришла требовать снять с того доплату за колку дров, поскольку зима отошла, а весной дров столько не требуется. Комендант – солдафон, истукан, а и про него доносят «червоточенное», то бишь, человеческое, к монашкам мотается. Если кухарку с кастеляншей слушать, вовсе в белом свете разуверишься. Доплата, дрова… Да, весна пришла. Весна красна. А люди в раздорах. И ничем их не пронять. Не пронять красотой, подступающей Пасхой или опаской греха поедать друг друга в Великий пост.

Откуда идет жалоба снять надбавку? Оказалось, «кухня» говорила о луковой шелухе, какую набирать впрок на покраску пасхальных яиц. Кухарка не спешит, сколько той шелухи надо, успеется. Кастелянша торопит, костерит. Комендант в беседу влез: коли о шелухе речь, так скоро и Пасха – разговеться можно. А сам и не говел, поста не держал. Кухонные «законницы» на него напустились, а он их стрекотухами пустозвонными обозвал, шантажовками. Вот теперь нужно выступать третейским судьей и решать по поводу надбавки за колку дров. Идти на поводу не хочется, но и резон свой есть, доплату снять надо. Кастелянша – хозяйка отменная, высчитывает, экономит, выгадывает, где дешевле купить десять фунтов масла, фунт кофе, пуд сахару, где дюжины две простыней и полотенец по случаю раздобыть. И тут она дока. Хотя имеет дурную привычку подглядывать. Дотошность ее направлена на добро, на помощь, упредить, как бы чего ни вышло у «энтих детей иродовых», но от того не менее раздражающе ее любопытство. Опять же, поражает и смекалкой, и дремучестью. На днях спрашивает: «Считается ли грехом, коли мясо во сне ела? Во сне согрешила, оскоромилась». Вслух сокрушаясь и сама же к решению пришла: у запощеванцев[26] монастырских совету спросить. И ходит-то в монастырь, должно, по привычке, смолоду научившись внешним обрядам – вербовым букетикам, крашеным яйцам, печеным жаворонкам более, чем внутреннему, духовному порыву. И называет монастырских «сталоверами». А поди ж ты, совестится сна и за советом к «чернавкам» навострилась.

А ведь и правда, до Пасхи дожили. Вчера разговоры шли о «козьей масленице», о тужилках, а сегодня снег сходит. Весна пахнет обновлением. А в Доме трезвости устойчивый запах смеси нашатыря и валерьяны. Особенно как возникают эксцессы. Баню надо устраивать по палатам, а то недавно один больной едва не обварил другого; оставили вдвоем без присмотра. И Поэта застали подсматривающим за Евгенией. Хотя в моечную первого этажа пациентам ходить запрещено, оказывается, подсматривать им не запретили. Так на голубом глазу заявил вызванный к доктору в кабинет нашкодивший пациент. Поэт отвечал здраво, обдуманно, никакой бессмыслицы, но подыскивал слова, медля с ответом и водя глазами в стороны. Так ни разу прямо и не взглянул, облизывал губы, заметно сглатывал, словно пересохло нёбо. Идеи Тюри, через «сухой рот», через ксеростомию вызнавать вину, определять завиральчество и прямую ложь, уличать. Поэт, безусловно, опасался беседы, но страх разве преступление? Клялся в полном расторжении с прошлым, в вечной трезвости. Пока находится в спокойном состоянии, хотя весна-красна многим грозит обострениями.

Странно, но почему-то к первым семи поступившим есть привязанность, с ними дом обживать начинали. Ну, вернее – к шести. Липкий останется в анналах Дома трезвости крупным фиаско. Последующие одиннадцать не так индивидуальны, что ли. Хотя, конечно, и среди них есть особые случаи, тот же Зуммер, к примеру, или воющий по ночам. С завываниями его справились, он притих, сон почти наладился. Но причину, вызывающую вой, не установили. Дежурные медсестры ежедневно докладывают о событиях дня и прошедшей ночи, из их донесений по штришку складывается портрет каждого больного. Беспокоит к тому же один из новичков. Нервозность, пугливость его, склонность к подражанию заметны с первого взгляда. Симптомы как при полярной истерии, но нет. Там личность подавлена, а тут свою линию гнет. Исподтишка балует. Знает, что творит гнусное и с каким-то даже сладострастием творит. Разоблачается донага, едва оказавшись на людях. Стаскивает исподнее. За ним следят, вовремя пресекают. Так он новое удумал: не раздеваясь, выпрастывает наружу своего голыша. Ширинка наготове: на одной пуговице или шнуре… Сестрички отказываются за ним ходить. Ординаторы долго не разбираются, пресекают по-своему. Наказывают одиночеством после каждого подобного случая. Еду ему приносят отдельно, чтобы настрой общей столовой не ломать. На лекции не пускают. В моечную водят одного. Палатных своих он за аудиторию не принимает, видимо, маловат охват, там не балует. Любопытный случай, да…

Лошадь вдруг резко взяла влево, и экипаж опасно накренился. Но возница справился, выпрямил. Заругался матерно и в испуге хлестко стегнул плетью по лошадиному крупу. Лошадь заржала и припустила. С крыши полился ручей, залил пол и боты в калошах. Где едут? На Девятой Роте? Сквозь размытую темноту матово сверкнули огни пожарной каланчи. Стало быть, на Сокольническом шоссе, и осталось не так далеко до Преображенского вала.

С каждым пациентом важно разбираться особо, наблюдая за симптоматикой после действия прописанного лечения. А в наиважнейшее занятие вклиниваются колка дров, пуды сахара, запощеванцы, потерянный контарь или ершик для чистки керосиновой лампы – вся эта луковая шелуха. Пациенты делирики, оказавшись в режиме Дома трезвости, часто не могут сосредоточиться, ощутить границы своего тела, понять, что вокруг них происходит и что от них требуется. Они не учены жить в коллективе, не привязаны к распорядку – вольницу трудно вытравить. Их настроение неустойчиво, меняется от остро-возбужденного до апатичного, речь становится вялой и бессвязной, и тогда до них вовсе не достучаться. И такое ежедневно происходит то с одним, то с другим больным, усиливаясь к вечеру и подпадая под эффект «ночной спутанности», когда в подвижном сознании ночь переходит на день, а мир сменяется с реального на несуществующий, нарисованный галлюцинациями. И тут важно не упустить зачатков сезонного обострения. Главное, не просмотреть распространения парши настроения, как эпидемии – делирики подвержены подражательству, цепной реакции возбуждений. А семнадцать человек, одновременно оказавшихся не в себе, – это есть неуправляемая дикая сила, больная стихия.

Возница свернул в Барабанный переулок, потом на Потешную. Куда его несет, путаника? Но сил спорить не нашлось. Завиднелась «Преображенская свеча», эту колокольню отовсюду завидишь, не потеряешься. Притулился к коляске и весь обмяк в своих мыслях, двигаться не хотелось. Пускай везет, сколько хочет, плут приезжий. Нам расценки известны, нас не обведешь. И живем мы, как говорят в округе, в доме помешанных, в смирительном доме среди умалишенных. Не тягаться тебе, братец, с доктором по душевным болезням.

Двадцать лет прошло, как в России собрался Первый съезд по психиатрии, четыреста врачей со всей страны. Но и с того времени не существует более темной области медицины. До сих пор нет четкого понимания разграничения между душевной болезнью и невменяемостью. Профессор Брусникин с Матросской Тишины утверждает, что скачок психоза в государстве случился вровень с отменой крепостного права. Внезапно выпавшая свобода спровоцировала мощный душевный кризис. Мог ли дремавший ум русского мужичка вынести на своих плечах свалившийся груз свободы и прав? Воля отменила беглых – бегать незачем. Белый всадник на белом коне зачитывал прямо в поле пахарю, что отныне он более не записной и не владельческий, не ревизский. Отныне он сам по себе. Божий. Добился Бог для человека свободы. А освобожденный и не знает, чего с нею делать. И не с одними крестьянами происходило тогда тяжкое патологическое прозрение. Городские испытывали не меньшее давление психоза от осознания неравенства. Уезжая в глубокую провинцию и, в общем-то, с благими намерениями учительства или просветительства, сталкивался горожанин с беспросветным невежеством, необразованностью, непроходимой мещёрой в умах, нежеланием перемен, а иногда и слышал невмещаемые в понимание слова: при крепостном праве, батюшка, лучше было, вернули б обратно-то, а? Господь, как ты с нами со всеми уживаешься…

Человек – тугой узел неразрешимостей. Вот одна такая неразрешимость объявилась в Доме трезвости по недоразумению. Полиция несколько дней назад доставила вандала, покусившегося на известнейшую картину. Три удара ножом: и повреждены глаза у царя Иоанна и его сына, в отставке попечитель галереи, в отчаянии художник и кинулся под поезд хранитель. Три удара. По восемь вершков каждый. Три удара по картине? Нет. По трем душам. Жест безысходности, порыв остановить кровопролитие, напротив, пролил свежую кровь. Вот они новые-новые со своими методами: результируются, итожат и выносят приговоры. Непоправимая отсебятина, влекущая неотменимые последствия. Дело порчи произошло около двух месяцев назад. После чего, буквально через несколько дней, отставка попечителя, тут же громкий случай самоубийства хранителя на железной дороге: он, будучи и сам то ли аквафортист, то ли пейзажист, бросился под паровоз. Литературный способ смерти, исполненный в реальности. Вандал же и вовсе иконописец, к тому же старовер. Поповец, беспоповец – кто и разберет. Тельник доставал из-за пазухи и целовал, плакал, убивался о содеянном. Жертвы искусства? «Новое время» в вечерней хронике в подробностях давало сцену вандализма. Посетитель из постоянных не вызвал подозрений у служащих. Сперва бродил у суриковской «Боярыни Морозовой» и своим «кружением» вызвал-таки интерес. Охранник стал двигаться по пятам завсегдатая, но не успел на какие-то доли секунды. Полоснула по картине неверная рука острым лезвием ножа. Картину свою, должно быть, Репин восстановит, а кто жизнь вернет хранителю музейной галереи? Этот хранитель не из «новых-новых», не из прежних «новых», он из «старых». Его благородство сгубило, кодекс чести. Новым не понять, они ни слов таких не знают, ни принципов подобных не имеют.

Полиция два месяца возилась с «убивцем» царя Иоанна и не сочла ничего лучшего, как сбыть с рук заметную фигуру, не доводя до суда. Привезли вандала на Преображенский Камер-Коллежский вал в отсутствие доктора. Тюри принял новенького, как в беспамятстве повторяющего в ответ на любые вопросы о его личности: «Довольно крови! Довольно крови!» Но он ведь не по профилю помещен. Маленькая деталь – трезвость, непереносимость алкоголя – отличает его от остальных обитателей больницы. Собственно, перемещением «убивцы» и пришлось заниматься три дня подряд, мечась между полицмейстером и «психиатричкой» на Матросской Тишине. И все же дело выиграно. Да, всех, всех Господь станет мерить и взвешивать на своем контаре. А кухонный контарь вдруг пропал. Кому, собственно, он мог понадобиться? Сами куда-нибудь засунули, теперь жалуются…

Добрались, когда дождь унялся. В лунном свечении ледышки на мостовой блестели как разбросанные в беспорядке сколы горного хрусталя. Словно гигантскую хрустальную гору разметало. Возница пересчитал монеты, бурча. Приподнял промокший грешневик, тронулся, снова излишне стегнув коняку. Копыта заскользили по льду. Что ж делает? На побитом долго не проездишь…

От ворот разглядел свет в окне собственного кабинета. Кабинет был угловым, и одно окно его выходило в сад и на монастырскую стену, а другое – на флигель во дворе. Племянник ли зашел? Или дочь вернулась от Бочинской? В сенях слышался шум скандала. Перебранка шла в жилой половине. В малой столовой полно народу: дежурный ординатор, четверо больных с листами в руках, старуха и комендант. Отворена дверь кабинета, двери комнат дочери и племянника прикрыты. На появление хозяина квартиры немедленно отреагировали кастелянша и комендант, они наперебой бросились объяснять, за что воюют. Дежурный ординатор не сдавался, он не чувствовал себя виноватым, действовал в рамках задания.

Разобрались без промедления. Больных отправили наверх в палаты в сопровождении медсестры. Ординатор отчитался собранными листами, ретировался; он едва заступил на дежурство. От двух оставшихся минут с десять шли жалобы про ключ самоварный, весовую гирьку в двадцать пять точек, янтарный мундштук, папиросницу, фарфоровый амурчик. Выяснилось, что у стоящего на латунном подносе в большой столовой угольного самовара, в котором дважды в день подавался кипяток, пропал вёрток с веткой и вылилась вода, хорошо, что через края подноса не ушла. Гирька пропала из коробочки у кухарки, мундштук с папиросницей – у коменданта, амурчик – из комнаты кастелянши. Трех обезьянок слоновой кости комендант изъял у пациентов на выходе из докторской половины. Похищенных Ивадзару, Кикадзару и Мидзару водрузили на место в эбеновой подставке и те снова ничего не говорили, ничего не слышали и ничего не видели. Скандал был погашен обещанием вернуться к поискам утром. Главное, не тронут сейф, где, кроме денежной наличности и старинного бебута[27], хранились печать больницы и личные записи со «словесными портретами» по каждому пациенту. Истории болезни их содержались в открытом доступе в том же кабинете. И для внесения текущих данных папки доставались из шкафа со стеклянными дверцами, к сейфу же никто из чужих доступа не имел. Рукой легко нащупать под эбеновой подставкой с обезьянками ключ от сейфа, но для того нужно знать, что он там прячется. И кажется, все в кабинете по-прежнему на своих местах. Велеть подать чаю, с дороги продрог. Выяснить, где дети: не слышно ни Женечки, ни Валентина. И можно взяться за просмотр карточек с записями больных о перерисованных ими предметах. Сменившемуся с дежурства Тюри все-таки завтра поставить в упрек подобное самоуправство. Мало им вещей в палатах, столовой и гостиной, так они к жилым комнатам перешли. В карточках Солдата Чуйко, Метранпажа, Календарёва и Ямщикова отыскались следы тех самых самоварного крантика, медной пашотницы, мундштука, амурчика, гири с точками, папиросницы, черепаховой чернильницы и прочих мелочей. Наличие там же сафьянового пенала, «козьей ножки», треугольника и саше на одной пуговице с вышитыми платочками указывало, что «переписчики» побывали и в остальных комнатах квартиры. Полной неожиданностью в одной из карточек стало кривыми буквами выведенное слово «марка». Кляссер лежал на полочке рядом с «Историей России» Иловайского в пяти томах. Самые ценные марки «Победа над турками. Не нам, не нам, а имени Твоему» и «Святой Христофор с песьей головой» лежали на месте. Редкие не взяли, стало быть, нет причин к волнению. Перелистать страницы кляссера одну за другой для спокойствия души. Нет пустых мест и слава Богу. Пить, наконец, чаю. Стоп, стоп. Пустое. Что же здесь прежде помещалось?.. Что же? Ну, как же, как же, вот что: «Вася-Босоножка». А теперь пропал. Непременно завтра в упрек Тюри, непременно! Что за самоуправство?!

Но тут же и не до марки стало. Наверху забегали, послышались крики с лестницы. Кто-то понесся вниз, из кухни выкликая кухарку: «Сметаны давай. Холодной». Навстречу неслись через ступеньку медсестричка и дежурный ординатор. «Ямщиков “царской водки” выпил. Ожог».

День не собирался заканчиваться.