«Г.И.Х.С.Б.п.н.

Заметил за собой, что стал ждать их визитов. И когда они запаздывали, даже маялся. Одновременно и опасался, и призывал. Сопротивление неуместно, меня выбрали как проводника и проводник не в силах отказать Хранителям.

Перед самым их появлением у меня разыгралась мигрень. Почалось головокружение от увиденного. Нахлынула какая-то свистопляска. Столоверчение. Спиритические сеансы. Вызов духов. Взрослые люди, штатские и военные, по преимуществу мужчины, а занимаются такою-то ерундой. Была среди них и дама, Мари, кажется. После крутились в моем сознании дуэльные пистолеты, военный китель, имя Татиана, театральная труппа, гризетки, куртизанка Манон, колоннада, статуи, эполеты, китайский притон, опиум, гадалки, оккультист, стихи, романсы, писака под псевдонимом “Роков” – претенциозно для писак, не правда ли?

Затем я видел неудачный побег девицы, словно сцену из Толстого. Ее объятия с матерью, мужскую брань и женские слезы. Караулили? Видел венчание, зимой, в морозы. Нет, не случайное, скрытное в непроглядной тьме пушкинской “Метели”. Это венчание из тех, что гремят на всю столицу две недели, не меньше. Я видел тайные свидания, увертки, ложь, пересаживания из экипажа в экипаж, “топтуна” – бывшего служителя тайной полиции, следившего за юной женой по научению новоиспеченного мужа.

Я видел, как сошлись. Отсчитали тридцать шагов. Раннее утро на Крестовском острове расстреляно из револьверов. Первый выстрел в воздух, второй – промах. Два выстрела не причинили ущерба никому из дуэлянтов. И тогда оскорбленный муж потребовал сократить расстояние. Отсчитали пятнадцать шагов. Третий выстрел в воздух, четвертый – в цель. Наповал.

Ах, я отвернулся. Скомкал лицо в платок. Я не мог более смотреть. Я давно узнал его. А когда утер слезы, увидал отяжелевшее тело на носилках. И услыхал крики во дворце. Выскочил из секретарской – полутемная тишина. Но я же слышал, слышал, крик и мужские рыдания. Мимо меня прошел кто-то из слуг с опахалом, на ночь во дворце тушили свечи и лампады у образов. Кажется, не заметили моего перекошенного лица.

Вернулся. Передо мной неоконченная работа. Никаких монахов, Крестовского острова, револьверов. Что же? Должно быть, забылся, закемарил. А вы замечали, противоречивость снов не подлежит никакой логике? Кого я обманываю?! Никаких снов, все видения наяву. И мигрень тому свидетельством. Уселся за конторку, ноги поставил на корабельный сундук, взялся за ручку. И снова тяжелеет затылок и чешется висок, словно кто в него уставился пристальным взглядом. Чуть скосил – они, монахи. И я снова все вспомнил. Расстрельное утро. Тридцать шагов, пятнадцать. Четвертый выстрел.

Так принял кончину молодой человек, дипломированный юрист, театрал, музыкант и литератор, старший отпрыск князей Ю., долженствующий унаследовать за матерью княжеский титул. Сбылось “проклятие дома Ю.”. Черта у двадцати шести лет, непереходимый порог у наследников мужского пола. Рок. “Роков”.

Все взбунтовалось во мне, неужто им, родителям, трудно обойти правила и условности, невозможно будет дать согласие на брак с той самой “неблагонадежной” барышней? Неужто трудно дозволить сыну наиграться в театр? Неужто князю с княгиней не верилось в предсказание гибели старшего из сыновей рода?

Далее даже не раздумываю, бегу, бегу к князю, невзирая на угрозу лишиться места, получить тумаков или прослыть городским сумасшедшим. Предупредить. Не за тем ли явились снова в мою каморку Хранители – чернорясочники? Иду, иду. Едва мигрень отпустит. Даже точки не ставлю, ни подписи, ни даты. Намерен продолжить после доклада князю…»