С четкой понятностью подступила картина ближайших дней: вот как все у них будет. И разрастающаяся нежность погнала к ее дому. Родион не мог удержаться на месте, помчался видеть ее. Предпочел трамвай, так быстрее с Крестовоздвиженского добраться на Преображенский Камер-Коллежский. Сколько он терзался своим неудачным признанием, с месяц?.. Больше? Вот весна подступила. Не жалел о сказанном, нет, потому как сказал на духу, что чувствовал в минуту трепета божественного снега – окропившего город и их двоих. Но девушка оттолкнула, вскочила в подоспевшую пролетку.

На несколько следующих дней он будто занедужил, будто сдался: неприятен? Или напугал? Меховая муфта как щит, мех как шипы. Подступил к черте разрыва, даже не сблизившись. Во дни смятения учился неистово зло, словно наверстывал упущенное, а упущенного и не было. Обгонял по программе товарищей, горячо говорил о будущем с профессором Даламановым, увлеченно философствовал с Валькой, жарко спорил и перебрасывался соображениями о профессии с Филиппом. Но на самом деле сутки напролет оставался наедине с Женей. Ей открывался в осознании архитектуры как дела жизни. Ее знакомил с современным городским стилем, будто она тут приезжая. С ней дышал.

Женя не знает, как стала ему дорога. Он привыкал к ней. С ней было так, как не бывало с другими. Она – загвоздка, сложнее, чем кажется. Чувства ее не на поверхности. Иногда даже видно, как идет внутренняя работа души, мысли: вдруг затуманивается посреди разговора взгляд, она будто улетает в другое пространство и с трудом возвращается к собеседнику, заметив чужое изумление на свое секундное отсутствие. А отвлечь ее мог хоть блик, хоть елочная иголка, хоть пылинка в луче, звук, нота, тень.

И вот внезапно в воскресенье сорвался с места, решился ехать в дом доктора и рассказать девушке про них двоих. Поделиться снами, извиниться за неловкость первого объяснения. Но и просто хотелось видеть ее. Он ведь, как гимназистик, несколько вечеров в те два месяца кружил возле Дома трезвости, стараясь не попасть на глаза доктору или Вальке. Думал, случайно столкнутся с Женей, тогда он скажет, проезжал мимо или провожал Валентина. Но ни разу не столкнулись. Одним вечером даже под окнами ее бродил, не видными с мостовой, выходившими в сад на монастырскую стену. Но и тени силуэта не удостоился. А как по стене флигеля пробежал фонарик коменданта на вечернем обходе, так поспешил бочком-бочком прочь, ворота запрут, каменного забора не перепрыгнуть. И снова что-то мучительно-сладостное щемило внутри, тащило в непогоду из дому, настойчиво вылезало из-под смущения, дразнило, как мальчишку, стеснявшегося собственного возбуждения. Не что-то, а любовь – с прямотою себе же и отвечал.

Теперь трамвай тащился, как назло. А когда Родион все-таки добрался до Преображенского, купил возле афишной тумбы букетик тепличных фиалок, оказалось, напрасно спешил. В докторской половине никого не застал. Запертые двери: ни письма, ни записки. Кастелянша, впившись зрачками-буравчиками в лицо гостя, сообщила, как самодовольно сообщают вездесущие и всезнающие люди, что дохтур в жандармерии разбирается по поводу обрестованного сталовера, что надысь убил Ивана Грозного. А племянник дохтура на почтамте. А дочка дохтурская вчерась укатила в пролетке с антрепренером и не возвращалася на ночевку. Все враздробь, что за дом такой.

Ступени крыльца вели в две стороны: влево – в сад у монастырской стены, голый и снегу не скинувший, а вправо – к дорожке до уличных ворот. Куда податься: перепутье.

Вернулся в дом. Кастелянша в гостиной продолжает начищать зубным порошком парадные чайные ложки. Внизу тихо, со второго этажа раздаются глухие звуки. А тут за столом песенка вьется неожиданно тоненьким, не воинственным голосом:

Родион нарушил песенку, кашлянув.

– Ой, переполохалась, че надо-ти?.. Старшой ординатор у себя. И ловриды по палатам. На евоном дежурстве не особо разбредаются, мазурики.

– С каким антрепренером уехала?

– Одному Богу весть. Ищи ее таперича по всему свету. Тот лошадь чуть в стороне держал. А тут она бочком-бочком, знает, комендант вскорости воротчики-то на запор. Тот ей букетик в руки, как кулек пряников копеешных… и свистнул по-разбойничьи… Кони с места. Чистый антрепренер. Но лица не разглядеть, темнело. Ищи таперича по всему свету.

– Следили?

– Самую малость. Я до своих в Фигурный отпросилася. И углядела, как не остановиться-то? Дохтур цельный день нынче хмурился, пока в участок не уехал. И правда, аномаликов им мало, в добавку привели обрестованного. Надо ж Ивана-царя убить… Ой, конец свету приходит, нынешний год – 1913-й – распоследний, Календарёв говорит…

– Зачем так больных называете? Аномалики…

– Дык лысай черт их так прозывает – старшой ординатор. Да и вообще они – козельё.

– Любите это дело – ругаться?

– Люблю я варенье кулубничное. А тебя дохтур поминал намедни: где мол, Тулубьев запропастился, советоваться, мол, надо.

– Подслушивали?

– Самую малость. На межделях.

– А по какой надобности советоваться?

– Недослушала. Ладно иди, что тута карасин жгешь зазря. Вони жгуть. Ты жжешь.

На краю стола подвядали фиалки. Родион со ступеней сбежал направо. Но остановил старухин голос с крыльца:

– Стой, Родивон Романыч…

Вернулся, будто за последним словом. Старуха в пуховый платок кутается.

– Прости безглавую. Записку тебе оставили.

– Господи… Давайте же!

– Коль явится, говорит, так отдай. А я-то про антрепренера, про сталовера обрестованного…

Старуха старалась заглянуть в клочок бумаги, развернутый гостем прямо тут на крыльце в ярком квадрате окна гостиной. Прочитавший скомкал записку в кулаке, поблагодарил и быстрым шагом ушел к остановочному павильону трамвая. Кастелянша поежилась, окинула сад придирчивым взглядом – ничегошеньки с утра не осело: вода под настом стоит. Когда уж весна-то? Всякая весна – Великая. Ни одну Пасху не пропустит. Поежилась да спешно ушла в тепло. А записочку она прочла загодя, разобрала по слогам. И писано там было стройным почерком: «Ждем у “Мартьяныча”. Апостол Петр». Ну, кто ж «Мартьяныча»-то в Москве не знает, известный вертеп. Да апостол Петр к чему тут?

К «Мартьянычу» Филипп, как закопёрщик, прибыл первым. Столик на троих в полуподвале на Верхних торговых рядах заказал заранее, жаль, кабинет достался окнами не на Красную площадь, а в Ветошный переулок. Сейчас, развалясь, принял позу адвоката, выигравшего дело по золотым приискам. Здесь ему нравилось больше, чем в ресторациях на Никольской или в Охотном ряду. Малиновая бархатистость диванов, малинового стекла штофы, мягкий свет. Но все же флер запустения, некая небрежность заметна. Траченый бархат, отбитая горловина, духота против прошлой свежести проветриваемых помещений. Смена владельца с рачительного на равнодушного зачастую ведет к краху даже самое успешное заведение. Известный факт, создававший более печется о своем детище, чем получивший готовое. Официанты – прощелыги, конечно, непременно обведут вокруг пальца, да где не обведут… Нынешний половой, как две капли похожий на своих напарников, обслуживающих кабинеты слева и справа, смазлив и самоуверен: поклон его всего лишь полупоклон, полууступка, и нос чего-то морщит, обнюхивает. Керосин учуял? А Филиппу хотелось за те чаевые, какие он с друзьями может оставить тут, иметь больше к себе внимания и восторга. Но половой, похоже, физиономист, в глазах чертяки юлят и насмешечка на губах гуляет, вот-вот обронит, господин студеозиус, чего изволите-с.

– Братец, испить бы. Душно тут у вас… – закапризничал Филипп.

– Минеральная швейцарская, газовая с сиропом из Антверпена, квас малиновый, квас имбирный, квас с хреном, морс рябиновый, сельтерская первый сорт… Что пожелаете-с?

– Сельтерской…

– Сию минут-с.

– Нет, стой. Содовой.

– Из Антверпена?

– Просто содовой.

– Как скажете-с.

– Пироги есть?

– Как не быть-с… Свежайшие. С капустой, с требухой, картошкой, грибами, с зеленым луком, щавелем, с вязигой, с морошкой, голубикой, ежевикою. С перепелиными яйцами. И высший сорт от шеф-повара – с семгой. Вам с требухой?

– С семгой давай. С собой завернешь, на вынос.

Филипп скинул пиджак, расстегнул ворот белоснежной рубашки, втянул носом одеколон у манжета с фальш-запонкой. Неужто несет керосином? Откинулся на мягкую спинку и уставился в дверной проем. Все три официанта высокие, поджарые, словно балетные мальчики, кажется, раз, и на пуанты встанут, если бы мужчины носили пуанты. Светлого шелка рубахи обвязаны длинными, до мысков, черными фартуками. Передвигаются в юфтевых сапогах легко и бесшумно, движения плавные, будто заученные па выписывают. Огромные серебристые подносы держат высоко над головою и споро пробираются между рядами столиков. Перемещения их походят на танцевальные движения ансамбля, где у каждого «солиста» своя роль. Филипп просил не притворять до времени кабинетные двери, боялся упустить Петрова с Тулубьевым.

Можно было, забавляясь и оставаясь невидимым, из глубины наблюдать за подвыпившей публикой, неуверенной в движениях, громкой в голосе, соревнующейся друг перед другом: у кого больше счет окажется. Пудреные щеки, потные лбы, мокрые усы, сальные улыбки, полуобъятия вожделения, шепоток в ушко, жеманство и гривуазность – вся прелесть человеческой гнусности налицо. Как дики ему эти рожи, как они смешны ему эти анатомические уродцы. Разговора в какофонии не разобрать, но точно говорят не о воздушных перелетах, не о прогремевших Бородинских торжествах, не о новой трамвайной ветке и даже не о хлеб-соль, что царь недавно от староверов принял – немыслимый прежде жест замирения. Да и что бы им о том говорить, когда всякий думает лишь о собственной значимости и успехе, о личной выгоде. Раньше тут публика респектабельнее окормлялась. Да раньше и цены тутошние кусались. Филипп всего один раз и бывал при прежнем хозяине-то, при самом Мартьяныче. Тогда в подростках водил его глава семейства – Гаврила Макеич. А отец – Корней Гаврилыч, должно быть, никогда в подобные заведения и не заглядывал, где ему, ни размаха дедова, ни амбиций. Сам Филипп, как пить дать, в Гаврилу Макеича, не в отца, не в мать – тапком прибитую мышь.

Петров и Тулубьев ожидают, их созвали отметить окончание Школы. Более прочего выпускников волнует будущее. Нынешней припозднившейся весною окончили курс, сдали зачеты. Вскорости их распределят по московским стройкам на практику. А летом останется сдать выпускной экзамен и лети своей траекторией. Но ничуть-ничуть, не одно окончание курса причиною сегодняшнего похода в ресторан. Финичек приготовил им сногсшибательную новость. Не Финичек, а прямо-таки Финист Ясный сокол. И довольный собою доедал третью порцию гусиного паштета и попивал третью бутылку содовой, рассудив, что та дешевле сельтерской будет. Хотя содовая слишком теплая. И хотелось попенять половому, но, глядя на самодовольною рожу «физиономиста», решимости не хватило. Сделал вид, будто всем доволен. И плевать, что официант выражением лица не угостил.

Петров пришел раньше Тулубьева, близоруко оглядывался в зале. Филипп вышел встретить, проводил в кабинет смутившегося обстановкой Валентина. За столиками в центре вопили все громче, сорвав пальмовую ветвь в кадке и приставляя ее поочередно к головам сидящих дам, как перья к шляпкам.

Валентин только что с почты, мать снова прислала денег и подробное письмо о делах партенитского имения. Звала сына на каникулы к морю, интересовалась племянницей и сводным братом. Нынешним летом ожидался первый урожай от новой плантации фетяски сорта «Храм Соломона». После маменькиного письма обсуждали Валькины «долги» по физике и теории геодезии. Филипп божился помочь, как разделается со своими заботами. И загадочно пояснил, что надвигаются на него большие хлопоты.

Родион застал друзей за поеданием курника. Заказали кулебяку, мясную солянку, почки жареные; курник нашли слишком жирным, повторять не стали. Заспорили по выпивке. Вальке хотелось красного вина, Филиппу – шампанского, подобающе моменту. Водку настаивал подать Тулубьев.

– С чего шампанское? – мимоходом спросил Родион. – Водкой обойдемся. Не по деньгам нам Верхние ряды.

Принесли водки.

– Я ни при чем, мне Красная площадь для гонора не требуется, – отмежевался захмелевший после первой же стопки Валечка.

Филипп и не собирался оправдываться, такое место ему сейчас по душе: шумное, многолюдное, где твой успех как бы на виду у всех.

– Экие вы оба, здесь сейчас дешевле выйдет, чем в «Яре», «Стрельне» или «Золотом якоре». Посидим шикарно, а заплатим задешево.

– С чего бы то? Об рекламную тумбу ударился? – бурчал Родион.

– Тулубьев, ваш сарказм нынче прощается по случаю отличного моего настроения. Туточки хозяин поменялся. Больше года, поди, как Мартьяныча собственный сын пристрелил. Слышали?

– Слышали, – тут же откликнулся Валя, – то ли из ружья, то ли из пистолета. Дядя говорил, мальчишка теперь на Матросской Тишине в лечебнице под надзором.

– Ну, да… тот самый случай. Но все-таки из арбалета. У них арбалет на ковре висел рядом с семейными ятаганами.

– И ковер видали, и ятаган щупали? – Родион слухам не верил.

– Тулубьев, ну вот те крест, сам слышал про арбалет. А нынче старшие сыновья в управляющих. И дело отцово держат не так и не то. Фонтан в Лазоревом зале, где даллия плавала, сухим стоит. Никаких гирлянд из цветов. Витражи на простые стекла заменили, зачем спрашивается. Паштет гнусный.

– Курник жирный, – подхватил Валя.

– Правильно, Апостол, курник жирный. А рожи у официантов – плутовские. Но тут дешевле выйдет. Ну, за нас? За триумвират Удов – Петров – Тулубьев! За нерушимую дружбу! За наш верный союз!

– За нас! За союз! – воскликнул Валентин.

– За нас! – поддержал Родион.

Водка холодила, не в пример содовой. Кулебяку доставил половой, доложив: почки жарятся, солянка вот-вот будет готова.

– Э… в кулебяке до двенадцати слоев мяса должно быть, а тут и шести нет. Я тут, можно сказать, завсегдатай. Отлично кухню ихнюю знаю. Дурить стали. Предлагаю, господа, выпить за нас, десятников. Может, это не так и почетно, как за кавалергардов с золотыми эполетами, а все же и мы без пяти минут готовые спецы.

Стеклянные стопочки хрустнули, но не дали звону богемского хрусталя.

– Ну, кто готовый специалист, а кто и нет, – грустно выдал Тулубьев.

– На курс архитектуры останешься?

– Останусь, Валечка. У Даламанова добро испросил, раньше класса экстерном сдам. Параллельно с практикой по десятницкому делу.

– А справишься?

– Справлюсь. Чувствую в себе злую силу… неистовую…

Родион рассмеялся. По груди шло тепло, уходил озноб непогоды, расстройство невстречей. Сейчас, должно быть, и руки ее стал бы просить у Арсения Акимовича, так сосет под грудиной, да вот незадача: ни невесты, ни благословляющего.

Вслед его смеху рассмеялись и друзья.

– Вот и я ощущаю в себе что-то подобное… Как ты сказал, неистовую силу? Да, да, но не злую. Я – добрый, в отличие от вас, господин без пяти минут архитектор. Филипп Удов не может быть злым. Я имею шарм и анатомически ладно скроен, порода такая. Меня природа создала совершенным, большим и добрым. Я – кондиция и даже сочувствую тем, кто не красив. Как живется им?.. Трудно живут, добиваются. А мне часто на блюдечке достается.

– Сомнительное очарование, опасное, – хмыкнул Родион.

– Однако развязался у тебя язык. Ты и вправду, Удов, ладно скроен, залюбуешься: так все в тебе гармонично. Заразительно обаятелен. Румянец вон во всю щеку. А у Тулубьева ямочка на подбородке – признак твердости характера. У меня же бледное лицо и безвольный подбородок, я не умею шармировать[25]. Ты говоришь то, что и сам я про вас думаю. Вам обоим учеба просто достается. У меня же долги… по этой… Филипка помочь обещал. Хотя он большей частью в «Огнеславе» обретается.

– И грезит о золотых эполетах. Разве десятником не престижно быть? – встрепенулся Тулубьев. – По моему разумению, как дело делаешь – вот что важно. Понятно, что за десятником закрепилась дурная слава. И горласт, и разухабист, и нетрезв, и матерится знатно. А мне кажется, можно в работнике видеть равного человека, а не батрака. Отказаться от дурных правил собирать мзду в собственный карман. Мол, не дал десятнику трехрублевочку, так и наряда не будет тебе впредь. Поборы это неправедные. Десятник горазд обещать в трактире, а, протрезвев, норовит обмануть, потому как знает – на его стороне сила: дать, не дать работу поденщику и сезоннику.

– Да вместо нас хоть собак поставь, а нерадивый не сдвинется, – возразил Филипп. – И равного себе в каком-нибудь пьянице Никиче или Силыче я видеть не намерен. Это и не по-светски, и не по-Божески.

– Погоди, – Родион развернулся всем телом к Удову, – значит, ты считаешь, мы лаяться на стройке должны, погонять плетьми, как погонщики?

– Да я так же, как все… И Даламанов твой про культуру разговора на стройке весь год твердит. Я в надсмотрщики не метил, но трудягу нужно в ежовых рукавицах держать. И выбор, кому какую работенку подкинуть, у мастера, у десятника. Не ровен один каменщик или укладчик другому, конкурс между ними, состязание нужно поддерживать. Рублем манить, переманивать.

– Никакого рубля на стройке. Ну, вернее, не через руки десятника. А то прилипнут деньги к ладоням, – продолжал свою линию Тулубьев.

– Ты на мои ладони намекаешь? – уточнял Удов.

– И на твои.

– Вы чего, Тулубьев, огрызаетесь? Я и поводу, кажется, не давал, – Филипп глаза сощурил и заговорил медленнее, цедя слова. – Ссоры ищете? Чем обязан? Десятник тарифы ставит, сетку оплаты разбивает, учет ведет, кому как не ему средства в руки? Заказчик далеко, десятник – вот он, тута. Работник в десятника как в Илью Пророка должен верить.

– Загинаешь ты. Не делай из десятника фараона, а из строителя – арапа. Пенки снимать не десятницкое дело. Проект вытянуть, здание возвести, работу сдать качественную и народ не обидеть, вот да.

– Да вы об одном говорите! – вступил в спор Валентин. – Хватит, право слово. А если выбирать спецкурс, то я бы в лесное дело пошел, не в архитекторское. Лесником бы был, гулял бы рощами, дубравами, лес прореживал, елочки высаживал. Засорен русский лес, запущен, брошен.

– И что же, пойдешь в лесное?

– Нет, подтяну «хвосты», отработаю практику, сдам летом выпускные и к морю… Матушка зовет. Как я рад тому, что забрала она меня из кадетов. Не вышло бы из меня военного. И сны о золотых эполетах мне не снятся. А не забери она тогда, не попал бы в Школу десятников и вот вас не узнал. Знаете, какая мечта у меня есть? Хотел бы сейчас, вот именно сейчас, говорить на всех языках мира. Иметь такую апостольскую особенность: понимания всякого чужого наречия.

Филипп и Родион рассмеялись над наивом мечтаний, высказанных вслух. Кажется, дружный смех примирил их.

– Вавилонец.

– Фонтанирующий фантазер ты, Апостол Петр. Давайте по следующей.

– Нет, амба, – Валя замахал руками. – Дядя говорит, мне и одной рюмки наливать не стоит, усну тут же.

Филипп с Родионом выпили еще по одной, закусили.

– Меня тянет к более приземленным вещам, – продолжил Удов. – Вот, к примеру, яхт-клубы и автомобильные гаражи с техническими салонами. В ближайшем будущем – самые практичные и надежные направления. Незанятые ниши. Здесь можно поднять серьезные капиталы.

– Ага, золотые прииски вспомните, Удов, песочек золотой мыть… Там капиталы…

Филипп едва не вздрогнул заметно, вот черт этот Тулубьев; ведь вспоминал Финичек сегодня золотопромышленников, откуда тому знать. И намыть крупный слиток, вот вправду мечта из мечтаний, только вслух не стоит. Заложи слиток в банк и сиди потом себе безбедно. Не надо будет пыль строек глотать, горло драть. Язвительный вопрос Тулубьева проигнорировал и продолжил.

– И новая ниша есть. Слыхали про туннельные дороги под городом?

– Подземка? Даламанов хвалил. Перспективный проект. Трудно туда попасть на десятницкий выдел.

– Вот тебе, Валечка, расскажу, раз Тулубьев-всезнайка в курсе. Выгодное дело. Предполагается устроить на уличном и внеуличном горизонте скоростные дороги. По Камер-Коллежскому в первую очередь. Говорят, в проекте задуманы мосты и эстакады через Яузу. И проект такой благородный, современный, учитывают риск затемнения окон близлежащих домов или стеснение экипажного движения там, где из-под земли вынырнет.

– Должно быть, немец какой спроектировал? – уточнил Валентин.

– Представьте себе, профессор сказывал, наши инженеры, – ответил Родион.

– Да, действительно наши. И вот в такое многообещающее дельце я бы влез. Только связи нужны. Как думаете, если у профессора Даламанова попрошу местечко отыскать в Главном управлении землеустройства и земледелия, посодействует?

Друзья промолчали.

– Ну вот и я сомневаюсь. А ведь скоро можно будет под землею от Москвы до столицы за полчаса добраться.

– Говорите, я фонтанирующий фантазер?! Вот кто фантазер – Удов!

– А как же планеры? «Огнеслав»? – смеялся не только глазами Тулубьев.

– С аэропланами пока не расстался. Но… Недавно биплан Сикорского… вдребезги… на моих глазах. Сикорский жив, механик поранен, а машину в утиль. Как страшно стало, братцы, когда биплан накренился и пошел соколом вниз… Осколками пропеллера мне задело ухо и срезало бровь.

– Вроде целы твои брови. Оставь это для барышень.

– Постриг у куафёра, сравнял. А все газеты только им и полны…

– Куафёром?

– …«Сикорский и знаменитый капитан Фербер». «Сикорский облетел Петербург». «Сикорский научит авиаторов Москвы летать». Видели бы вы, он выбрался из кабины и мимо всех как монгольский император Тогон-Тэмур прошествовал. Надо кончать с полетами. А пропеллеры крутить, как хвосты ослам, не намерен. Вот пройду практику, посмотрю на объект, куда поставят. Там ведь и связи набрать можно. Связи, скажу я вам, в наше время все и решают.

– Что, не знания, не опыт, не хватка, не желание? – прищурился на «авиатора» Родион.

– По преимуществу связи. Так вот… летом после выпускных окончательно определюсь, куда направить Филиппу Благословенному стопы его: к подземке, яхтам, автомобилям или в кино. Меня тут в фильму зазывали сниматься.

– Друзья, пожалуйте летом ко мне в имение, к морю. Матушка будет рада. Или не строили никаких планировок на отдых? – Валентин нежно заулыбался, вспомнив о матери.

– Я, честно говоря, не планировал к морю. Разве что с невестой? – приступил к главному Удов. – Не обручился, но все к тому идет.

– Ну как за такое не выпить? Скоро на двух свадьбах гулять. – Валечка подставил пустую рюмку.

– Я тоже захмелел, к тому же содовой литра три в себя залил, как керосину в планер. Но не настолько пьян, чтобы не уловить нюансы. Тулубьев, прошу разлить. Так что за вторая свадьба? Не ты ли женишься, Апостол?

– А почему, извольте отвечать, вы на меня думаете, сс… сударь? Отчего же не на Рродечку?

– У Тулубьева нынче физиономия кислая и глаз темный. Так женихи не выглядят. Вот ты на влюбленного скорее похож. Ага, краснеет, глядите!

– Ну, брось… Я женского пола опасаюсь: или не скоро женюсь, или вовсе в холостяках останусь. А говорю про свадьбу потому, что Евгения подвенечное платье шьет.

– Почки жареные! Солянка мясная! – Официант вынырнул из-за бархатистых штор с золотыми кистями, как на сцену из кулис, и торжественно снял блюда с серебристого подноса. Полотенце перекинул отточенным жестом через руку. – Еще штоф холодненький прикажете?

– Довольно.

– Ещеее…

– Ступай, братец, ступай. Позовем позже.

Официант плавно выскользнул. Родион принялся допрашивать Валентина.

– Так что же сестра? За кого выдаете?

– Хи-хм-хм… Олухи вы. Не себе шьет, подруге.

– Какой же из подруг?

– Самой ближайшей – авиатрисе Бочинской. Зося замуж выходит.

– За кого? – с радостной паузой и в предвкушении сюрприза друзьям спросил Филипп.

– За француза. В Париж уезжает.

У Филиппа водка расплескалась.

– Она летает у нас в «Огнеславе». Я видал ее третьего дня и вчера видал.

– И что же… что же… сейчас летает, а сейчас не летает… Ну, выпьемте, други. За любовь. Есть же у кого-то любовь… – Петров протянул стопку.

Родион выдохнул: не она, не она замуж. Бочинская. И слава Богу, а то уж сердце рухнуло с высоты своей в ступни и стучало там, не наступить на пятки – больно.

Удов продолжал допытываться.

– За какого француза?

– Да с авиационного завода «Гном-Рон». Ммоторы выпускает… семи… семицилиндровые. Икота навалилась, пардон. Она обручена с сыном управляющего, Пьером. Вот сестру с собой зовет. В Па… в Париж. На Пасху свадьба. Фата шьется…

– Надо расстроить свадьбу.

Проговорив вслух и увидав изумленные глаза, на него уставившиеся, одни внимательные и цепкие, другие «прыгающие», старающиеся сфокусироваться на пуговицах под горлом, Филипп поспешно добавил.

– Нечего русских барышень за границы вывозить.

Снова втроем рассмеялись. Чего Филиппу стоил тот смех. И хорошо, вперед не выпер – опростоволосился бы. Выпили по последней и принялись добивать кулебяку и солянку. Разговор сошел на нет, каждый думал о своем, когда у Филиппа вдруг прихватило живот. Едва нацепив пиджак, побледнев, выскочил он из-за стола в поисках уборной. Валечка совсем обмяк, в бессвязном лепете перескакивал с одного на другое: с холостяцкого счастья на убитого Иоанна-царя, на ищущего тараканов Зуммера, на подглядывающего за моечной Поэта. Икать Валя перестал, но болтовня оставалась неровной; выходило, что Поэта застали взобравшимся на плечи пациента Метранпажа и подсматривающим через окно над дверью за купающейся Евгенией. Родион решил расспросить подробности завтра: черт знает что там у них в «психиатричке» творится. Придется Валентина забрать к себе в «бурсу», в подпитии не стоит в Дом трезвости заявляться. Вот сейчас Филипп вернется и вдвоем оттащить захмелевшего Апостола до коляски. Полового предупредить, чтоб свистнул экипажу, кто там первым в очереди.

Но Филипп не вернулся.

Ни через пятнадцать минут, ни через полчаса. Как прошли две четверти часа, Родион заподозрил неладное. Уснувшего за столом Вальку будить не стал. Едва поднялся из-за стола в поисках их обслуживающего, а тот тут как тут, будто караулил у шторы. И оказалось с чужих слов, что друг их действительно сперва отправился в уборную за буфетом. А пробыв там не более пяти минут, откланялся, забрав пальто и сверток с пирогами на вынос. По поводу счета распорядился: друзья расплатятся. В счет, любезно предоставленный к оплате, были включены два штофа водки, три порции паштета, кулебяка, курник, мясная солянка, жареные почки, калачи три штуки, соусы, содовой три бутылки и пироги с семгой. Всего на девяносто три рубля. От суммы Родион опешил. Лошадь можно купить, хорошую объезженную вятку. Ну, примерно мог бы себе представить счет рублей в пятьдесят на троих и то с избытком. А тут…

Резкое пробуждение не привело Валентина к полному осознанию ситуации, про уборную он вообще ничего не понял. Цифры счета разобрать не мог, они у него троились. Но тулубьевское смущение не разделял. Валентин благодушно вытащил из кармана конверт с материным письмом и достал оттуда две сотенных. Родион вложил в конверт всю наличность, какую имел при себе и вернул вместе с одной сотенной обратно в карман Валентину. Другую сотенную отдал официанту, получил сдачу. Чаевые оставил на столе. Когда Тулубьев тащил полусонного Валечку к выходу, веселье в зале находилось в самом разгаре, видать, тут кутеж до утра. А к губам полового, смотревшего им вслед, казалось, прилипла фразочка: «Не пейте теплой содовой, господа.»