Без Женьки стало попроще. Не нужно искать по квартире носки. Не нужно готовить ему постоянно. Катька ест мало. Я — и того меньше. Так что времени хоть отбавляй! С утра сходила в ТЦ. Правда, чуть не нарвалась. Наш зав кадрами тоже «прогульщица». Мерила там сапоги. Я с трудом прошмыгнула мимо, оставшись невидимой. Нужно блюсти этикет. Я всё же болею!

Вот теперь сижу дома. Решила посвятить этот день красоте. Теперь у меня бразильская эпиляция. Можно стринги носить. Скоро выведу вшей. Расцвету…

Сижу с маской на морде. Смотрю мелодраму по телику. Ноги в тазике, в мутной воде с явным запахом роз. Растопила шипучую бомбочку. Купила пахучее масло для тела. Написано — если им мазать регулярно, то «апельсиновой корки» не будет. Верится с трудом, конечно! Но пахнет приятно. Ещё потом ногти накрашу Катюхиным лаком. И всё. Королевишна. Можно нового мужа искать.

В дверь звонят. Я пугаюсь! Ну, кого там нелёгкая принесла? Неужели соседка «за солью»? Или муж. Старый. Вшивый-плешивый.

Выдыхаю, решив затаиться. Но не тут-то было! Настойчивый новый звонок отбивает настрой расслабляться. Напрягаюсь всем телом. Встаю. Торопливо вытираю ноги и сую их в домашние тапки. Надо намазать их кремом. Но тут же кому-то не терпится! Только пусть это Женька. Убью его к чёртовой матери. Если соседка, вообще не открою. Пошлю прямым текстом. И всё.

Но за дверью ни тот, ни другая. Там Генка. Мой коллега, а ещё институтский приятель. Мы вместе учились. Это он подтянул меня на хлебозавод, в лаборантки. Правда, сам уступил место технолога мне, когда вопрос встал ребром. Честно признался:

— Я не карьерист, Оля.

Я тоже не карьеристка. Но зарплата имеет значение. Точнее, её размер.

Изучаю его сквозь глазок. В маске. Совсем обалдел?

И тут вспоминаю. Тьфу ты! Я же болею. Генка снова звонит. В руке у него большой белый пакет. Неужели, проведать пришёл? Без звонка?

Я мечусь по прихожей. Ловлю своё отражение в зеркале. Сдёрнув с лица тканевую маску, дышу через раз. Как там Сорокин вчера притворялся больным?

Вижу шарф на крючке. Обмотав вокруг шеи, решаю, что этого мало. Носки! Надеваю носки, шерстяные. Ещё кофту. Ну, вот! Так-то лучше. Напоследок решаю взлохматить волосы. Придаю лицу измученное выражение. Вроде, похоже.

Выдыхаю, кричу:

— Я сейчас! — тут же кашляю, вспомнив, что я простужена.

Когда открываю, то Генка ещё не ушёл. Терпеливо стоит у двери.

— Оля, — слышно сквозь маску, — Я думал, тебя увезли.

— Куда? — вопрошаю.

— В больницу.

— А… нет. Я спала! Проходи, — отступаю на шаг.

Генкины брови взлетают на лоб:

— Вот я дурак! Не подумал. Думал, если тебе позвоню предварительно, то разбужу. А если приду…

Он замолкает, виновато глядит в пол.

— Да заходи уже, — хватаю его за рукав. Добавляю, — Если заразиться не боишься.

— Не боюсь! — расправляет он грудь, — Я предпринял превентивные меры предосторожности.

— Таблетками, что ли, закинулся? — хмыкаю я, не забывая при этом покашливать и шмыгать носом.

— Ну, да, — смущается он.

Генка вечно смущённый. И такой нерешительный! Помню, как-то напился на корпоративе. И такое сморозил! Говорит:

— Твой Сорокин не пара тебе! Выходи за меня!

Я говорю:

— Мне сначала нужно развестись. А Сорокин не даст мне развода.

Шутила, конечно. А теперь вот совсем не до шуток! А что, если правда не даст? Да и стану ли я подавать на развод?

Генка ставит пакеты на пол.

— Эт что? — я киваю на сумки.

— Провизия, — он так и стоит на коврике возле двери. Как будто ждёт разрешения.

— Проходи, говорю, — приглашаю.

Генка пугливо озирается, смотрит вглубь квартиры. Как будто оттуда появится зверь. А что? Сорокин похож на медведя.

— Ты одна? — интересуется шепотом.

Так охота сказать: «Не одна». Вот сейчас выйдет Женя и настучит тебе по лбу.

— Входи! — приглашаю настойчиво.

Генка, поняв мой намёк, разувается. Прихватив пакеты, шагает за мной на кухню.

Он тщедушный, смешной. Правда, наш коллектив его любит! Почти сплошь женский, он опекает Геннадия всячески. Кто-то по-матерински, кто-то по-дружески. А кто-то, доподлинно знаю, претендует на большее. Например, та же Анька, давно положила на Геночку глаз. Но Генка в её сторону даже не смотрит. А зря! Ведь не старый ещё. Сорок пять. Мог бы жениться, ребёнка родить. А то так бобылём и помрёт…

— Ну, ты как себя чувствуешь?

— Да, нормалёк, — я кашляю в кулачок.

Генка качает головой:

— Ты хоть лечишься? Я тебе тут лекарства принёс всякие, — и принимается перечислять.

— Боже ты мой, ты всю аптеку скупил? — прерываю.

— Ну, не всю, — он смущается.

— Маску-то снимешь? Я чаю налью, — ставлю чайник. Варенье осталось и сырника два. Мне и Генке.

— Ой! Я же принёс язычки из столовой. Сегодня свежие были! Как ты любишь, — воодушевившись идеей чаепития, произносит мой гость.

«Ой, Гена, Гена! Поцеловать тебя что ли?», — думаю я с озорством. Вспоминаю, что я по легенде болею. А то бы точно расцеловала его в обе щеки.

Мы увлечённо пьём чай, Генка меня развлекает. Транслирует новости. Кто с кем поссорился, кто помирился.

— А у нас на складе в муке завелась мукожёрка.

— Кто?! — я смеюсь.

Но Генке мой смех непонятен.

— Ты что? Это такой паразит. Мелкий, чёрненький, жрёт и фекалии распространяет.

Мне снова мерещатся вши. И лобок начинает чесаться. Я осторожно чешу его сквозь халат.

— Ой, прости. Аппетит испортил? — сетует Генка.

— Ну, есть немного, — киваю.

— Теперь рецептуру придётся менять, пока новую партию не закупят. Вместо первого сорта второй.

— А цены опустят? — размышляю я вслух, — Это ж на качестве скажется.

— Скажется, — Генка вздыхает, — Убытки опять же.

— С нас вычтут, — я хмыкаю.

— А мы тут причём? — Генка хмурит кустистые брови.

Я смотрю на него:

— Святая наивность.

От чая вспотела, приходится сбросить и кофту, и шарф.

— Что? Жар? Может, приляжешь? А я посижу, — мельтешит.

— Да нормально, — машу на него.

— А вкусы и запахи чувствуешь? — Генка призывно ведёт носом по ветру.

— А то, как же? — смеюсь, — Язычок вот, к примеру, отменный. Наверно, из старой муки.

Мы усмехаемся. В этот момент открывается дверь и в квартиру заходит Катюха. На Генку в эту секунду страшно смотреть! Он бледнеет, слабеет. Наверное, хочет забраться под стол, или прыгнуть с балкона? Как будто мы тут занимались такими вещами, о которых Катюхе не следует знать.

— Ой, здрасте! — говорит Катька, увидев незваного гостя, — А чё это вы тут делаете?

— Да вот, — беру на себя объяснения, — Дядя Гена пришёл навестить. И лекарства принёс.

— Для папы что ли? — поднимает брови Катюша.

— Для папы лекарства, для нас язычки, — я киваю на выпечку.

Катька про всё забывает. Хватает оставшийся кусь:

— Вот спасибо!

Генка, которому я наступила на ногу, чтобы он не удумал меня перебить, принуждённо кивает:

— На здоровье, Катюшечка! Здравствуй!

Его тон вызывает улыбку. Катька хихикает:

— Ладно, пойду.

— Ты чего так рано? — кричу я ей в спину.

— Да, урок отменили последний, — бросает она.

Когда остаёмся вдвоём, сквозь молчание слышится явный вопрос: «А что с папой?». Но я не спешу отвечать на него. Обойдётся! Благодарю, давая понять, что пора уходить. Генку долго просить не приходится. Он понятливый.

В дверях произносит:

— Звони, если что, я на связи. Ты знаешь, где меня найти! — напоминает о лекарствах и необходимости принимать их по инструкции.

Катька в наушниках смотрит какой-то девчачий подкаст.

— Катюш, — вынимаю наушник, — Я можно твой лак для ногтей возьму?

— Да, конечно! — бросает она, — А какой?

— Ну, розовый, светлый, — припоминаю.

— Да, бери! Он всё равно мне не нравится, — хмыкает Катька.

— Уроки когда будешь делать? — интересуюсь.

— Ма, имей совесть! — произносит она, — Я только из школы пришла. Дай мне хоть немножечко передохнуть.

— Ой, устала она! Вы на неё поглядите, — журю я дочурку. Ласково глажу ей волосы.

— Не прилизывай, ма, — отстраняется Катька.

— Да пожалуйста, — я поднимаюсь, — Если хочешь растрёпанной быть!

Уже в дверях она окликает меня:

— А чего это дядь Гена для папы лекарства принёс?

Я застываю в проёме:

— Да так. А чего бы и нет?

— Ну, — Катька пожимает плечами, — Они же вроде эти… Ну, как их? Соперники.

— Чего?! — усмехаюсь.

— Только не говори, что ты не заметила, — совсем уж по-женски бросает Катюха.

— Чего не заметила? — щурюсь в ответ.

— Того, что дядь Гена залип!

— Это как? — поднимаю я брови.

Катька закатывает глаза, тем самым давая понять, насколько её мать отстала от жизни.

— Ну, влюбился, втрескался. Как там у вас говорят?

— У кого это, у нас? — я складываю на груди руки.

— У старпёров, — бурчит.

Цокаю языком, не найдя, что ответить.

— Умница-разумница моя! Давай полчаса, и садись за уроки.

А сама, уходя, размышляю. «Старпёры!». Да. Я в её возрасте думала также. Для меня все, кто старше тридцати были уже старики. А сейчас?

Лак находится там же, где все остальные. Кроме розового, в Катюхиной копилке есть куда более яркие. Вот как возьму, как накрашу лиловым! Тоже мне, бабку нашла…