Женька снял квартиру поблизости. Через пару домов от нашей. Собрал часть вещей, то, что нужно ему постоянно. И съехал. Дочери не было дома. А я предпочла не участвовать в сборах. Но порывалась ему подсказать.

Сорокин сновал по квартире и бурчал себе под нос:

— Бритва, нож… А посуда там будет?

Я усмехнулась:

— Нужно было спросить обо всём! Будет ли там посуда, микроволновка, мебель. Хотя, кто сейчас сдаёт без мебели?

— Точно! Микроволновка! — воспрянул Сорокин. И стал набирать телефон хозяйки квартиры.

Он долго пытал её, перечисляя всё, без чего он не мыслит своей жизни: телевизор, холодильник, чайник, микроволновка, стиралка, балкон.

Я вздыхала, пытаясь представить себе, как он обоснуется там.

Прикололась, спросив:

— Ты сказал ей про вшей?

Он нахмурился:

— Думаешь, надо?

— Ни в коем случае! — предупредила его, — Она же тебя не пустит тогда! Кому нужен вшивый жилец?

Женька поморщился:

— Оль, перестань.

— Ты побрился? — спросила его.

Он потрогал свои гладко бритые щёки:

— Как видишь.

— Я имею ввиду, — обвела взглядом его ниже пояса.

Женька насупился, заскрежетал зубами:

— Побреюсь сегодня.

— И остальное, — кивнула в ответ.

Катька не знает, что папа теперь не живёт вместе с нами. И я морально готовлюсь озвучить легенду! Когда дверь впускает дочурку, прохладную после прогулки из школы, то я уже жду её. На столе любимые Катькины сырники. В пиале — варенье клубничное. Я берегла его на зиму. Но одно решила открыть.

— Ма, привет! А ты чё не на работе? — удивляется Катя тому, что я дома и в фартуке.

— А… так я взяла отпуск, — пожимаю плечами, — Нас обязали всех брать отпуска! У меня неотгулянных столько, что хватит на целый отдел.

— А-а-а, понятно, — произносит с досадой.

Конечно, с досадой! Хотела, небось, посмотреть телевизор? Вместо уроков. Включить свою музыку, или ногти накрасить. Чем она тут занимается, когда меня нет?

— Ручки мой, переодевайся и кушать, — спешу перевести тему.

— Ух, ты! Сырнички! — лыбится Катька. И, не успеваю я глазом моргнуть, как хватает один со стола.

Я любуюсь, как дочка обедает. Поглощает гороховый суп. Сама тоже чуть-чуть поела. А теперь догрызаю хлебную корку и думаю, как бы начать. Но Катька сама подаёт мне идею:

— А папа сегодня в дневную разве?

Я набираю в грудь воздуха:

— Папа у нас заболел.

— В смысле? — дочь прекращает жевать.

— Ну, — я царапаю скатерть, — Ковид у него.

— Что, опять? — Катя ахает, чуть ли не плачет, — Он в больнице?

В тот раз, в самый первый, когда он болел, его положили в больницу. Правда, держали недолго. Он сам убежал! Говорил, что не даст докторам довести себя до пневмонии. Один из его заводских из больницы не вышел. Так и умер, в расцвете лет.

— Нет, нет, что ты! — тороплюсь успокоить, — Папу теперь батогами в больницу не загонишь. Мы просто решили… Точнее, он сам! Что лучше его изолировать. Ну, чтобы ты не подхватила. Это ж заразно! Ты, кстати, как себя чувствуешь? Жара нет? Голова не болит? Обоняние не пропало?

Я тянусь к ней и трогаю лоб. Катька хмурится, нюхает воздух:

— Да нет, вроде чувствую запахи.

— Ну, и ладненько. Значит, мы с тобой не успели заразиться! Он буквально вчера потерял обоняние. Снял квартиру и съехал лечиться. Говорит, пока не выздоровею, к вам ни ногой, — распинаюсь я.

Катька весьма озабочена. Лобик нахмурен. В глазах неприкрытая боль:

— Бедный папочка, — шепчет она.

Я встаю, обнимаю дочурку. Прижимаю к груди её голову:

— Да, — говорю, — Но наш папочка сильный, он справится.

— А как же он там, совсем один? — отстраняется Катька.

— Ну, я ему насовала лекарств и вещей. Носки тёплые, чай с малиной. Будет смотреть телевизор, пить чай и лечиться, — я глажу Катюхину голову.

Она сомневается:

— Да? А мне можно его навестить? Ведь больных навещают в больницах.

— Нет, Катюш, он же заразный пока, — отрицаю я, — Вот, пройдёт несколько дней. Этот, как его там… Инкубационный период? И можно будет сходить к нему в гости.

А сама вспоминаю тот Женькин вопрос: «Насовсем?». А что, если да? Ведь я же пока не простила! И не решила вообще — такое можно простить, или нет. Да он и прощения, собственно, не просил. Разве можно одним лишь «прости» искупить этот грех? Эту мерзость! Переспал с проституткой, подхватил от неё вшей, а потом спал со мной, в нашей общей постели.

Меня передёргивает, мурашки бегут по спине. Нет! Не прощу. Не смогу перестать представлять себе это. И в машину не сяду теперь. Подумать только! Ведь она же сидела на моём месте. Там, где обычно сижу я сама. Ну, и где они сделали это? Прям там, на водительском? Нет! Всё. Довольно с меня. Хватит думать об этом…

Есть в нахождении дома масса плюсов. Прибралась, разложила по полочкам вещи. Всё, что чистое — в шкаф. Всё, что грязное — в стирку. Ближе к вечеру сына звонит.

— Ма! — слышу низкий, мужской голос в трубке. Если ещё на пару нот ниже, то будет совсем, как отец. И не отличишь.

Они и внешне с Сорокиным очень похожи. Андрюха в него! Такой же высокий и крупный. Потому выглядит старше своих лет. Теперь он ещё и борьбой занимается. Возмужал окончательно! Как обнимет, аж кости хрустят. Но для меня он всегда будет мальчиком, милым сыночком, моим малышом. Который хватался за юбку и плакал, когда в его любимом мультфильме погибал король Лев.

— Сыночек, ну, как ты? Давно не звонил, — упрекаю его.

— Да, нормально. Работаю. Дел накопилось, — отвечает Андрюха.

Я цокаю языком:

— Деловой! Ксюша как? Всё нормально? Не разбежались ещё?

Ксения — это его девушка. Они встречаются с ней уже два с лишним года. Бывало, ругались, и он говорил, что расстанутся. Но потом снова сходились. А недавно обмолвился, что собирается брать ипотеку.

«Ну, всё», — подумала я в тот момент, — «Возьмёт на себя, а оплачивать нам».

— А чего мы должны разбежаться? — усмехается Дрюня.

— Не должны! Просто спрашиваю, — поправляю его.

— Да, нормально всё. Мам! А чё, Катька сказала, что у отца снова ковид? — переходит он к главному.

Я напряжённо вздыхаю. Конечно, Катюха сказала. А как же иначе?

— Ну, да, заболел.

— Вот же засада! Серьёзно? — тревожится сын, — И как он там? А то ж он мне правду не скажет. Будет богатыря строить!

— Не-е-е-ет, не сильно, — тяну я уверенно, — Температура небольшая, горло першит. Он нюх потерял совсем! Так, знаешь, резко и окончательно, что я испугалась и отселила его.

— Ну, и правильно сделала! — одобряет сынуля, — Вам ещё с Катькой заболеть не хватало.

— Если б не Катька, то я бы сама ничего, — говорю, — Ты ж помнишь, как она в прошлый раз долго болела?

Сама с содроганием вспоминаю тот, первый ковид. Когда мы всей семьёй, друг за дружкой, слегли.

— Да, да! Я потому и говорю, что правильно. Катька сказала, что он где-то рядом живёт, на квартире. А адрес какой? Я отправлю ему кой-чего.

— Ты ж моё золото! — я называю ему Женькин адрес.

Возможно, теперь будет так. Возможно, этот адрес теперь станет его постоянным. Или он сменит его на другой? Но пока что легенда работает! И пару недель у меня точно есть.

Перед сном с Катькой сидим в зале. Она красит ногти, я делаю вид, что не вижу. Пускай! Скоро вся эта потребность себя украшать поугаснет. Когда семью заведёт, на ерунду не останется времени. Будет секунды выкраивать, чтобы заняться собой.

Между тем я смотрю на свои «ногтевые пластины». Давненько не красила их! Уже и забыла, когда наносила какой-нибудь лак. Он, как правило, быстро облазит. А регулярно его обновлять нет ни сил, ни времени. Инка вон на шеллак ходит. Звала и меня вместе с ней. Но я это всё не люблю, отрицаю. Сначала шеллак, а потом накладные ресницы. Тут только начни! Не успеешь оглянуться, как у тебя в губах ботекс. А я — вымирающий вид. У меня всё своё.

Катюхин планшет дребезжит.

— Ма, возьми! Кто там? — просит она, водит кисточкой по своим ноготкам.

Я открываю «обёртку». На экране отцовская рожа.

«Ну, вот тебе здрасте».

— Отец! — говорю.

— Ой, нажми! — восклицает дочурку и дует на лак.

Я нажимаю «принять». Фотографию сменяет динамичная картинка. На ней Сорокин в таком странном виде. В свитере с горлом, вокруг которого намотан зимний шарф. На голове чёрт копейку искал! Глаза как у побитой собаки.

«Аплодирую стоя», — говорит мой взгляд, адресованный ему.

Он прекращает гримасничать, изображая больного. И громко кашляет:

— О-о-олечка! — тянет любовно.

— Ну, как ты там, болезный наш? — уточняю с сарказмом. Понятным только ему одному.

Он пыхтит, поднимает глаза к потолку:

— Уже получше, получше! Вот только слабость такая, что сил нет вообще.

— Папуль! — Катька прыгает в кресле, — Ма, дай! — тянет руки.

Осторожно, чтобы не испортить свой маникюр, берёт ими яркий планшет. Улыбается:

— Па!

— Приветик, зайчиш! Как ты там? Подросла!

— Да какой подросла? Тебя день всего не было, — Катька смеётся.

— Всё равно подросла. Маму слушаешь? — произносит Сорокин.

— А то!

Я деликатно смотрю в телевизор. А сердце цепляется за разговор! Они так близки, папа с дочкой. Кажется, со мной она не так откровенна, как с Женькой. Значит ли это, что Катька предпочтёт его общество после развода? А что, если Катька к нему переедет, и я останусь одна?

Закрываю глаза. Приказываю себе перестать думать об этом сейчас. У меня есть ещё две недели. Две недели, чтобы принять непростое решение. Всего лишь две недели, чтобы подумать, как жить без него.