Ещё через день у дверей возникает Сорокин. И на мой вопросительный взгляд говорит:

— Я кое-какие вещи возьму. Можно?

Пожимаю плечами:

— Пожалуйста.

Он после ночной. Обычно в таких случаях он потом целый день отсыпается. А тут вроде бодрый. Как будто и не работал! А, может и правда, отгулы взял? Тоже. Лечится.

Он исчезает в супружеской спальне. Теперь там, кроме мишки, которого он подарил мне однажды, никто не живёт. Я закрыла её. Словно вши могут выжить! Наверное, сдохли уже? Без носителя.

Эту квартира досталась мне по наследству, от бабушки. Сперва мы жили втроём. А затем вчетвером, когда появился Андрюшка. Он помнит бабулю! Её тёплые руки, и сказки, которые «баба» сама сочиняла ему.

Он просил меня потом:

— Расскажи.

Но у меня так красиво не получалось.

Когда бабуля умерла, мы взяли себе её спальню. Мне казалось, что дух моей бабушки нас охраняет. Всю предыдущую жизнь так казалось! А теперь, наверно, мой ангел-хранитель покинул меня? Может быть, я провинилась? Перестала молиться. Поститься. Да и в церкви давно не была. И вот, наказание не заставило себя долго ждать.

«Прости меня, ба», — говорю про себя. И надеюсь, она ещё слышит…

В спальне шорох. Сорокин копается. Ищет в шкафу что-то. Перерыл уже всё! А спросить не решается. Подойдя еле слышно к двери, я уже собираюсь окликнуть его. Сколько он будет здесь рыться? Как вдруг…

Он раздетый по пояс. На широкой спине лейкопластыри. Несколько. В разных местах. Один даже кровью пропитан! Я с трудом понимаю, что это — последствия. На спине ещё видно проплешины. Куда не достала рука. Представляю себе это зрелище! То, как он изощрялся, пытаясь побриться. И почему-то сейчас ощущаю такую потребность коснуться его. Хотя бы кончиком пальца. Провести по спине, по широким плечам. И вдохнуть его запах…

Сорокин резко выпрямляется. Словно мой взгляд осязаем.

Я сглатываю. Сбегать уже поздно.

— Ты… что-то ищешь? — говорю осипшим голосом.

Он глядит на меня, обернувшись. Спереди та же картина! Хотя и чуть лучше, чем сзади. Но тоже есть пластыри. А волосков почти нет.

— Я…, — говорит он, — Я майку искал. Вот! — сжимает в кулаке белый ком ткани, — Нашёл уже.

Надевает и морщится. Я кусаю губу. Словно это мне больно! Словно моё тело покрыто порезами.

— Болит? — говорю еле слышно.

Он, спрятавшись за хлопковой тканью, отрицательно машет рукой:

— Нет, нормально.

— Скоро будет колоться, — поджимаю я губы. У самой между ног уже колется. Боюсь представить себе, что придётся всё время там брить. А, может быть, не придётся?

— Ничего, потерплю, — он сглатывает шумно и смотрит в глаза. Хочет ещё что-то сказать, но вместо слов только вздохи.

— Жень, — окликаю его.

Он поднимает брови в надежде услышать какую-то реплику. Вот только, наверное, это не та…

— Ты… мазь купил? — вопрошаю.

Надежда в нём меркнет:

— Да.

А мне так отчаянно хочется снова её воскресить:

— А… шампунь? — говорю.

Он усмехается:

— Мылся уже! Он вонючий, конечно.

Я улыбаюсь:

— Зато помогает.

— Действительно? — щурится он. И надежда опять проявляется искрой в чернильном безмолвии глаз.

— Ну, мне кажется, да, — я спешу обнадёжить его.

Женька сжимает ремень своей сумки. Спортивная. Ей уже столько лет! Мы каждый год брали её на море. Пока не купили модный чемодан на замену. А старая сумка, кто бы мог подумать, пригодилась. Теперь он набил её вещами. Вижу свитер, любимый. Который вязала сама. От бабушки научилась.

— Оль, — отрывисто произносит он.

Я поднимаю глаза:

— Что?

— А…, — он вдыхает и морщится, — Когда пройдёт, ну совсем. Я… можно, вернусь?

Я возвращаюсь на землю. По крайней мере, так кажется.

— Вот, когда пройдёт, тогда и посмотрим, — отвечаю спокойно.

Женька кивает. Наверное, на большее он не рассчитывал?

Пока он думает, что ещё взять с собой, я собираю в контейнер котлеты. Вчера приготовила. Суп наливаю в большой, толстый термос. Обычно он брал его с собой на работу. А теперь что берёт?

— Я тут…, — бросаю, когда он выходит в прихожую.

— А я…, — начинает он, тут же осёкшись.

— Ты говори! — призываю его продолжать.

— Нет, лучше ты, — отзывается он.

— Я тут тебе кое-что собрала. Нам с Катькой много. А ты… Может, на ужин поешь, — я ставлю на пол возле входной пакетик с провизией.

Женька глядит на него. И мне кажется… Борется с чем-то внутри. Дышит шумно и грудь ходуном.

— А что ты хотел сказать? — напоминаю ему, — Я тебя перебила.

— Да я это…, — он ерошит ладонью волосы. Те уже отросли и торчат, — Я там кран закрутил. Подтекал. Надо кранбуксу менять. Я на днях забегу.

— Я сантехника вызову, — осаждаю небрежно.

Женька в ответ замолкает. Точно этим я его задела до глубины души! Как это? Какой-то посторонний мужик будет менять мне кранбуксу? Как будто я спать с ним намерена.

— Ты бы сюда не частил, — объясняю, — Катюха увидит! И что мы ей скажем? Женька сопит. Изображает обиду.

— Еду не забудь, — я смотрю на пакет. Удаляюсь на кухню.

И слышу, как хлопает дверь. Он ушёл. Но ведь не насовсем? Из окна мне, спустя минут пять, видно, как он уходит. Садится в машину, закинув на заднее сумку. Даже не взглянул наверх. Вот же гад!

Колёса оставляют на дороге влажные следы. Дождь прошёл накануне. И во дворе ещё мокро.

Мои щёки тоже мокрые, от набегающих слёз. Я вытираю их. Сердце болит. Я сейчас понимаю, чего не хватало мне все эти дни. Его. Его не хватало! Смертельно.