Моя бабуля была очень набожной. Чего нельзя сказать о матери. Последнюю видела редко. Она работала далеко. Вот только кем, так и осталось загадкой. Отца своего я не знаю вообще. Так сложилось.

Как-то раз у бабули спросила:

— А мама, как дева Мария, зачала меня от Христа?

На что бабушка грозно ответила:

— Сравнила жопу с пальцем! — и приказала молиться.

А я и молилась. И в церковь ходила по воскресеньям. Даже пела в церковном хоре. До сих пор люблю петь. Потому и считала, что спать с мужчиной до свадьбы греховно. И когда полюбила, сказала об этом ему.

На что Женька ответил с сомнением:

— Свадьба, так свадьба, — и, спустя пару месяцев сделал мне предложение.

У него-то, конечно, уже опыт был. Хотя он убеждал, что я у него тоже первая. После свадьбы любились почти непрерывно. Потому и зачали Андрюху так быстро. Он родился спустя ровно год. Так что семейная жизнь началась и продолжилась.

Теперь вон живёт на квартире. Как он говорит: «Сепарировался». Ага, сепарация! Было бы сказано. Денег у нас занимал? Занимал! Вещей грязных накопит и тащит их к мамке, стирать. Правда, давно не таскал. Да и занимать перестал как-то. Даже обидно. Неужто и в самом деле, сепарировался…

Я всю ночь не спала. Нюхала сынкины вещи. Вспоминала его, ещё мелкого. Как они с Женькой то на рыбалку, то на футбол. И всё вместе! Женька был счастлив, что первенец — сын. Правда и дочке был рад. Что вторая.

Сердце болело, когда из-за двери доносились шаги. Он целую ночь шастал курить на балкон. Приносил с собой запах табачного дыма. И холод осенней листвы. Я терпела! Хотя так хотелось пойти к нему, выведать всё до последнего слова. Где? Когда? С кем? Почему промолчал? Почему изменил? Неужели тебе со мной плохо?

Я кусала подушку. Ждала, что войдёт. Даже, кажется, пару раз шаги его замирали у дверей моей спальни. Но затем отступали. А я продолжала беззвучно рыдать. И чесаться… Так как зуд не прошёл.

Утро пришло вместе с головной болью, осознанием произошедшего, стонами Катьки:

— Мамуль, отвали!

Её по утрам не поднимешь. Хорошо, что ей в школу сегодня. А вот Женьке на смену идти только в ночь. Вот об этом-то я не подумала…

С утра по привычке готовлю яичницу мужу. Яйца всмятку. Чтобы снизу поджарились, а сверху ещё «доходили». Опомнившись, долго смотрю на «яичную рожицу». От злости решаю отправить её в мусорное ведро! Катька всё равно яйца не ест. Только варёные. Только вкрутую.

Самой кусок в горло не лезет. Дочери делаю кашу из хлопьев, изюма и ягод. Даже осенью можно купить голубику. Вот жизнь-то пошла!

Она ест, параллельно глядит в телефон.

— Кать! Отложи и поешь нормально, — упрекаю её.

Кажется, я постоянно её упрекаю? Но это не так! Просто дочка всё время ведёт себя странно.

— Ну, ща, — машет рукой на меня.

— Не ща, а положи и поешь, я сказала! — повышаю я голос.

Катюха с обидой глядит. На голове у неё что-то в стиле Мэрилин. Благо, что Катька у нас не блондинка! Мы оба с Сорокиным тёмные. Он, правда, уже поседел.

— Что у тебя с волосами? — вопрошаю.

— А что? Это мокрые локоны. Круто же? — выпрямляется Катька и трогает волосы пальцами. Словно это парик.

— И что у вас в школе так ходят? — вздыхаю я.

— Как? — хмурит Катька фигурные бровки.

— Ну, вот так! С распущенными.

Для меня это — нонсенс. Мы в своё время ходили всегда, кто с косичками, кто с пучком. Но вот так безалаберно — нет!

— Ой, ма! Ты отстала от жизни. Тебе бы тоже причёску сменить не мешало. И цвет.

— Цвет чего?

— Цвет волос! — изрекает дочура.

— Знаток, блин, — вздыхаю я тихо.

Школа поблизости. Рядом живут одноклассницы. Я смотрю из окна, как они, встретив друг друга, дружной кучкой бредут по аллее наверх. Выдыхаю, почувствовав вдруг, что на кухне уже не одна…

Сзади муж. Встал всего в двух шагах от меня. Тоже смотрит в окно. Поверх моей головы.

— Оль, я должен признаться тебе, — произносит.

Я вижу следы недосыпа, щетину, помятость. Наверно, я выгляжу также. Интересно, он мылся шампунем? Но я не решаюсь спросить.

— Валяй! — говорю, принимаясь готовить себе перекус. Нужно что-то поесть. А то на нервах совсем отощаю.

Он грузно садится на стул. И вздыхает. Спиной ощущаю его прожигающий взгляд.

— Я тебе изменил, — говорит.

— Да неужто? — мой голос звучит иронично. А сердце подпрыгнуло так, что теперь оно бьётся под нёбом.

Женька снова пыхтит, выдыхает. Собирается с мыслями, видимо.

— Помнишь тот день, когда вы с Катюхой остались у матери. А я поехал домой, мне нужно было на смену?

— Ну, допустим, — припоминаю.

Он медлит:

— Я… Я ехал тогда, и увидел на обочине девушку. Она машину ловила. Было поздно уже и темно. Я подумал тогда: «Какого хрена она тут стоит?». Ведь кто-то посадит её, изнасилует, там… Не знаю! Убьет, может быть. Так и появляются всякие эти истории о пропавших девушках.

— Ага, — усмехаюсь я, чуть не отрезав себе пару пальцев, — И ты решил сам… изнасиловать?

— Дура что ли? Чё ты несёшь? — огрызается Женька.

По моему молчанию осознаёт, как не прав.

— Оль, прости! Просто я… весь на нервах. Полночи не спал.

«Он полночи не спал», — усмехаюсь уже про себя. А я целую ночь! Да, представь себе! Целую.

— Я просто решил подвезти. Мало ли. Думаю, чё с ней случится, потом буду винить себя, что не взял. Даже представил себе объявление на столбе. Мол, пропала девушка. И приметы. Помнишь, у нас висело однажды? Потом её нашли в лесополосе.

Было такое. Припоминаю. Несчастная. Жалко её.

— Ну, в общем…, — продолжает коряво, — Она на переднее села. Ну, мы проболтали о разном. Я на подъезде уже говорю. Типа, мне денег не надо. Я за так. А она мне: «Я тоже». И давай раздеваться.

Нож замирает в руках. Я поворачиваюсь к нему. Медленно, плавно. Женька сидит, опираясь локтями о стол. Голову держит в ладонях. Как будто она у него сейчас лопнет. Взлохмаченный, как воробей. На футболке заломы.

— И… что? — говорю не своим голосом.

Он выдыхает:

— И то. Она оказалась проституткой. Она там работала.

— Как мило, — рождаю я фразу. От которой мурашки по коже. Неужели, он трахнул её? Прямо в нашей машине? Какую-то шлюху с обочины. Прямо вот так…

— Я никогда, ты же знаешь! — восклицает, как будто прочтя мои мысли, — Но тогда переклинило, Оль! Просто завис. Думал: «Ну, разик». Ведь ничего же не будет от разика? С презиком. Я думал… Она же эта, ну как её? Жрица любви! Знает, наверное, разные штуки.

— И как? — говорю металлическим тоном, — Понравилось?

Женька сопит и мычит, закрывает руками лицо:

— Нет, Оль! Вообще не понравилось. Я потом так ругал себя. Даже думал тебе рассказать. Было стыдно. Но решил, что забуду. Просто возьму и забуду. Типа не было ничего. Типа это не я был вообще.

Вспоминается выдержка из статьи: «Передача половым путем, несмотря на использование презервативов, очень высока, поскольку презерватив не покрывает всю область гениталий, где могут находиться лобковые вши».

А ещё врачихино: «Однако, подхватить его проще всего именно через половой контакт. Причём, тесный и длительный! С человеком, у которого эта зараза уже прогрессирует».

Аппетит пропадает. Становится гадко. Охота помыться. Опять. И тошнит. Хотя нечем! Со вчерашнего вечера ела всего-ничего — бутерброд с колбасой и печеньку.

— Оль, ну скажи что-нибудь не молчи, — усталый Женькин голос возвращает меня с того света. Из мира, где всё хорошо. Где сегодняшний день мне привиделся. И эта история про проститутку — всего лишь страшный сон.

— А что ты хочешь услышать? — давлю из себя по слогам.

Он выдыхает:

— Ну, я же признался! Я мог бы соврать. И сказать, что не знаю, откуда. Что сам без понятия.

— Подожди, — осеняет меня, — Так ты знал? Ты что, знал и спал со мной? С… вшами.

Он убирает ладони, глядит на меня недоверчиво:

— Оль, да ты что? Я, если б знал, я б не спал! Я бы сроду не спал, если б знал.

— Но как ты мог не знать? И не чувствовать, — меня аж всю кривит, когда вспоминаю.

— Ну, вот такой я бесчувственный, да! — восклицает в сердцах, — Ну, может, чесалось чуток. Я подумал — бельё из синтетики.

— Я сроду тебе из синтетики не покупала, — говорю, — Ни трусы, ни носки.

— Оль, ну прости! — с болью в голосе просит Сорокин.

Я молчу. Я пока не усвоила эту историю. А потому не решила, возможно, такое простить, или нет.

— Тебе лечиться надо! — бросаю. Отхожу к окну. И смотрю сквозь него на окружающий мир.

Утром позвонила на работу. Взяла без содержания, сказалась больной. Так оно, по сути, и есть! Инка звонила, справлялась. Соврала подруге, что дико простыла. Жар, озноб и т. п.

Одна ложь порождает другую. Сорокин заставил меня им всем врать. А что будет дальше? Вообще без понятия.

— Я вылечусь. Я уже записался к врачу, — пытается он оправдаться.

— Зачем? — недоумеваю я. Хотя ещё буквально вчера отправляла его на приём.

— Как? Чтобы знать, чем лечиться, — отвечает Сорокин.

— Я всё знаю! — бросаю, — Шампунь и мазь. Только нужно сначала побриться.

— Ну…, — отвечает он, — Нужно, так нужно.

— И не только в паху, а везде! — добавляю со знанием дела. У самой-то волос кот наплакал. Подмышками только.

— Зачем это? — хмурится Женька.

— Затем! — говорю, — Я читала, что эта пакость не только между ног селится. Её вполне устраивают волосы на теле.

— А голову, чё? Тоже брить? — восклицает Сорокин, ладонями оберегая свою сокровенную плешь.

— Нет, голову не нужно, — вспоминаю статью, где говорилось о том, что структура волос на голове и на теле разная. Оттого головные вши на подмышках не селятся. Боже ты мой! Я теперь всё знаю о вшах. Как мне с этим жить?

— Ну… Я побрею, — кивает он, — Там, где достану.

— Везде, — повторяю, — Вез-де!

— Ну, — ухмыляется Женька, — Где, везде, Оль? Ты сама-то подумай! Как я спину побрею, к примеру? А у меня там волос до фига! Руки и ноги, чё, тоже брить надо?

Он поднимается.

— Да! — говорю, — А иначе они переждут и опять атакуют тебя. И это будет продолжать бесконечно.

Он раздражается, строит гримасы:

— Ну, ты тоже, блин! Ты начиталась там всякой херни, в своём интернете! Ага, бриться! Сравнила себя и меня!

Я усмехаюсь: «Что правда, то правда».

— Но не я принесла эту пакость в наш дом! — говорю по слогам.

— Ты думаешь, я типа рад, что так вышло? — сокрушается Женька, — Да знала бы ты, как я грыз себя после! Я ночи не спал! Я стыдился в глаза посмотреть. И тебе, и Катюхе.

— Не знаю, — поднимаю я брови, — Мне казалось, ты преспокойненько жил. До вчерашнего дня. Пока я тебе не сообщила. А так бы и дальше жил! Пока у дочери вши не появятся.

Упоминание этого тут же меняет настрой. Женька хмурится, словно от боли. Представил, наверное? Катьку… со вшами. Нашу несчастную девочку у гинеколога. И вопросы, типа: «Мам, пап, а как это вышло?». Не смертельно, конечно! Как сказала врачиха. Но весьма неприятно. Для нежной, не окрепшей ещё, детской психики.

— Значит так, Сорокин, — выношу я вердикт, — Забирай свои вшивые вещи и съезжай на квартиру. Пока не долечишься, сюда ни ногой. А Катьке скажу, что у папы ковид.

— К-как съезжай? Насовсем? — ошарашено смотрит Сорокин. Своим телом всю кухню занял. Не пройти, не проехать!

Впрочем, я не пытаюсь его обойти. Я даже касаться его теперь брезгую.

— Не знаю. Посмотрим, — роняю брезгливо.

— Оль, — стонет он, — Ну, Олюнь! Ну, я же без вас, как огурец без полива, зачахну.

Я смеряю его презрительным взглядом. Уж что, что, а зачахнуть ему не грозит!

— А ты прокатись по периметру. Может, кого и подцепишь, — советую, — Только машину помой, ага?

Отвернувшись спиной, слышу шумные вздохи. Он мнётся какое-то время. Но, не найдя что сказать, уязвлено уходит. Надеюсь, пошёл собирать свои вещи? Уж тут я ему не помощник! Его вшивых тряпок теперь ни за что не коснусь.