— Я хочу ещё раз услышать от тебя: почему нельзя остаться здесь? — Голос командира звучал тихо, но в напряжённой тишине землянки бил по моим «оголенным» нервам. Приключения в Астрале не добавили мне спокойствия.

Павел Николаевич пристально смотрел на меня, не отводя взгляда. В его глазах, наряду с накопившейся усталостью, я видел так и не отпустившее его недоверие. Командир партизан боялся ошибиться в выборе нового места дислокации для своего отряда.

— Потому что через два дня лес перестанет быть вашим союзником, — сказал я твердо, ведь я знал, что так оно и будет. — Он станет врагом…

Павел Николаевич поморщился:

— Что ты такое несёшь, товарищ Самовар? — начал он, но договорить не успел.

Землянка неожиданно вздрогнула. Сначала едва заметно, но затем толчок повторился. Причём, многократно усиленным. Над головой затрещало, с потолка посыпалась земля. Керосиновая лампа на столе подпрыгнула, фитиль выплюнул клуб копоти, а свет замерцал.

Отец Фёдор открыто и, совсем не таясь, перекрестился, а его губы беззвучно зашептали молитву. Но командир и Хмурый не обратили на это никакого внимания, потому как внутри землянки внезапно стало тяжело дышать: воздух превратился в настоящий кисель, а давление скакануло так резко, что заложило уши.

А потом налетел шквальный ветер. Брезентовый полог у входа резко вздулся пузырём и громко хлопнул, словно выстрел. Пламя лампы моргнуло и едва не погасло. Но самое жуткое было еще впереди. Снаружи, за бревенчатыми стенами, лес буквально взвыл.

Это не было последствием сильного ветра, никакой ветер не в силах был сдвинуть деревья с насиженных мест. Однако, вековые сосны стонали, а их корни, вылезшие из земли, извивались, как змеи, перетаскивая лесных великанов на новые места. Казалось, что деревья медленно движутся, окружая лагерь живым зеленым кольцом.

А дальше вообще началось невообразимое: за границей Священной Рощи, там, где обычно царила ночная тишина и покой, поднялся невообразимый гам. Волчье многоголосье, обрушившееся на лагерь со всех сторон, вселяло настоящий ужас. А громогласный рёв медведей заглушил даже вой ветра и скрип оживших деревьев.

— Это что еще за чертовщина? — прошептал командир, выскочивший на улицу, и не понимающий, что вокруг происходит.

Отец Фёдор продолжал истово креститься, совершенно не опасаясь за столь открытое проявление религиозного рвения. Но на него так никто и не обращал внимания — в лагере постепенно нарастала паника. Люди проснулись, похватали оружие, но против кого его применить — не знали.

— Древняя нечисть — Хозяин этих глухих мест… — тихо произнес священник. — И сейчас он нам всем демонстрирует свою власть.

Неожиданно всё оборвалось. Так же резко, как началось. Ветер стих, деревья замерли, звери перестали драть глотку. Наступила мертвая тишина. Но спокойствия в этой тишине не было ни на грамм.

Я пристально взглянул командиру в глаза.

— Я же говорил — Лес не хочет вас здесь видеть.

После того, как командиру отряда удалось погасить волнение среди партизан, сославшись на землетрясение, просыпающийся вулкан и прочие природные катаклизмы, мы вновь вернулись в землянку. Павел Николаевич был бледен — показательное выступление его весьма впечатлило, но взгляд его оставался жестким и прямым, как остро отточенная сталь.

Он, не мигая, смотрел на меня и в его глазах больше не было сомнений. Похоже, что к нему пришло понимание той неодолимой силы, с которой нельзя договориться обычными методами.

— У нас точно есть еще два дня? — спросил он.

— Да, — подтвердил я. — Но завтра ночью вы должны покинуть это место. Иначе…

— Хорошо… — Командир провёл ладонью по лицу, стирая выступившие капли пота. — Мы не самоубийцы.

— Правильное решение, — кивнул я.

Командир перевел взгляд на Хмурого.

— Вася, через полчаса выходим с товарищем Самоваром. Ты, я и Фёдор…

— Может еще бойцов возьмём, товарищ командир? — спросил партизан. — Мало ли…

— Не стоит! — отрезал Павел Николаевич. — Лучше позови ко мне в землянку командиров подразделений и политрука. Надо назначить ответственных на тот случай, если…

— Сплюнь, Павел Николаевич! — теперь Хмурый не дал договорить командиру. — Я чувствую, что всё будет хорошо. Правда, разведка? — спросил он меня.

— Всё будет отлично — комар носа не подточит! — заверил я их. — Вы тут собирайтесь, а я на улице покурю… Куревом не угостите, а то я как-то «поиздержался».

— Ну, табачок у нас пока что имеется… — Хмурый полез во внутренний карман потертой кожанки и извлёк слегка помятую пачку трофейных сигарет «Eckstein №5». — Правда, не отечественного производства. Держи, разведка! — Он протянул мне картонную коробку и махнул рукой — дескать, забирай все.

— Спасибо, братишка! — Я вытащил сигарету, спрятал пачку в нагрудный карман, а Хмурый в это время чиркнул зажигалкой. Похоже, что тоже трофейной.

Огонь вырвался рыжим язычком, освещая лицо Василия. Я поднёс кончик сигареты к огоньку, прикурил и глубоко затянулся. Терпкий дым с земляной горчинкой обжёг лёгкие, заставив кашлянуть. А я ведь до сих пор и не знал, курил вообще мой реципиент или нет.

Я вышел из землянки на свежий воздух. На улице уже всё успокоилось, хотя напряжение всё ещё висело в воздухе. Я отошёл в сторону, к самому краю лагеря, нашёл глазами старое поваленное непогодой дерево, и уселся на его толстый ствол, сплошь обросший мхом и лишайником.

Рядом со мной, буквально в полуметре, воздух вдруг едва заметно задрожал. Это было похоже на марево, когда воздух дрожит над раскалённым асфальтом. Присмотревшись, я узнал в этом мареве призрака. Его изумрудное сияние было приглушённым, почти незаметным, чтобы посторонние не смогли его разглядеть.

— Вот это представление устроил Лесной Хозяин! — восторженно поделился со мной призрак. — Даже меня проняло, хоть я и бесплотный дух. А уж людишек — и подавно!

— И это весьма помогло, — мысленно ответил я тихо, попыхивая цигаркой. Огонёк сигареты ярко вспыхивал во время каждой затяжки. — После такого представления и уговаривать особо не пришлось.

— Еще бы! — воскликнул дух. — Ну, не дураки же они, чтобы не понять, что спорить с такими силами- бесполезно. Главное, чтобы не решили, что это твоих рук дело, — заметил Агу. — Ведь простые люди боятся того, чего не понимают.

— Пусть думают, что хотят. — Я стряхнул пепел на землю. — Главное — люди целы будут…

И в этот момент я почувствовал тяжёлый и оценивающий взгляд из темноты. Леший был где-то рядом, наблюдая за итогами своей работы. Я не стал оборачиваться к лесу, и как-то еще его искать понимая, что увидеть всё равно не смогу.

Я просто незаметно для партизан кивнул головой в сторону чащи — в самые непролазные заросли, и мысленно произнёс, надеясь, что Леший меня обязательно «услышит»:

— Благодарствую, Корневич! Помощь пришлась как нельзя кстати.

Ветви ближайшего куста едва заметно шевельнулись, словно в ответном кивке. Сухие листья прошуршали, хотя ветра и в помине не было. А затем ощущение присутствия исчезло, растворившись в ночном мраке.

Вскоре из землянки вышли Павел Николаевич, отец Фёдор и Хмурый. Собранные, вооруженные и готовые к походу.

— Выходим, — произнёс командир, — мы готовы.

Его взгляд до сих пор оставался тяжёлым, но уже без той скрытой угрозы и недоверия, что сквозили в нём раньше.

— Вот и отлично! — Я бросил окурок на землю и раздавил его каблуком сапога, словно ставя окончательную точку в нашей договорённости.

И мы дружной командой двинулись к каменоломням. Лес встретил нас непривычной тишиной, подсунув под ноги удобную протоптанную тропинку. Лунный свет пробивался сквозь кроны деревьев, освещая дорогу серебристыми лучами.

— Странно, товарищ командир… — пробормотал Хмурый, изумлённо оглядываясь по сторонам. — Мы вроде бы всю округу здесь истоптали вдоль и поперёк, а такой удобной тропы, выходящей прямо к лагерю, не видели. Тут еще вчера такие заросли были — сам чёрт ногу сломит!

Он посмотрел на меня с немым вопросом в глазах, но вслух спрашивать не стал.

— А её тут вчера и не было, — усмехнулся я.

— Да как так-то? — не поверил мне Василий. — Чтобы такую тропу протоптать, не один год по ней ходить надо!

— Не надо ничего топтать, когда Лесной Хозяин доволен, — спокойно пояснил я, не сбавляя шага. — ОН в своём лесу и не такое может — он здесь почти всесилен. И если с ним поддерживать хорошие отношения, он и впредь будет помогать.

— Помогать? — переспросил Павел Николаевич, с интересом глядя на бегущую перед нами «тропу».

— Помогать, — кивнул я, повернувшись к Павлу Николаевичу. — Ведь он, как никто другой, может запутать и сбить врага со следа. Для немцев этот лес станет могилой, а нам поможет уцелеть.

Партизаны переглянулись. В их взглядах читалась смесь суеверного страха и надежды. Дальше наш небольшой отряд шёл молча. Хмурый то и дело настороженно зыркал по сторонам, словно ожидая, что из темноты вот-вот выпрыгнет сам леший.

Павел Николаевич шагал твердо, но рука его постоянно покоилась на кобуре. Мои товарищи словно что-то чувствовали. Не умом, не логикой, а каким-то древним, доставшимся нам от наших пращуров чутьём, что лес вокруг не просто деревья, кусты и животные — нет, он нечто большее.

Только отец Фёдор шел спокойно. Он не оглядывался, но я видел, что его губы беззвучно шевелятся. Но никакой исходящей от него силы я не наблюдал. И еще я чувствовал, что священник не боялся. Он признавал существование потусторонних сил, как нечто само собой разумеющееся.

Для него это было не суеверие, не наваждение, не «опиум для народа», а проявление сил, с которыми веками боролась его вера. Но именно в этот момент эта древняя сила была на нашей стороне, и поэтому священник не проявлял свою силу.

— Чует Лесного Хозяина этот Жрец, — мысленно отметил Агу, парящий над нашими головами невидимым пятном. — У него явный дар, пусть он и не умеет им правильно пользоваться.

— А кто бы его научил? — так же мысленно ответил я. — Церковь вообще считает магию и колдовство Злом.

— Странно это, — ответил Агу. — Никогда поклоняющиеся Папею так не считали. Когда же их вера претерпела такие противоестественные изменения?

Лес постепенно редел. Воздух тоже изменился: исчез запах хвои и прелой листвы, ему на смену пришел запах пыли, холодного камня и извести. Вскоре лес совсем закончился, и мы вышли к древним каменоломням.

Белесые скалы, изрезанные глубокими штольнями старых выработок, под скудным лунным светом, выглядели весьма неприглядно и пугающе. Тени от каменных глыб ложились на землю длинными изломанными полосами. Ветер гулял меж каменных куч, издавая низкий воющий звук, залетая в заброшенные шахты.

Мы спустились вниз по каменной осыпи, а затем запетляли меж каменных валунов в поисках нужной штольни.

— Что ищем? — поинтересовался у меня Хмурый, окидывая взглядом нагромождение растрескавшихся глыб.

— Вход уже где-то рядом, — тихо произнёс я, останавливаясь у отвесной и приметной стены карьера. — Ты лучше дорогу запоминай, — посоветовал я.

Луна скользнула по поверхности камня, выхватывая из мрака древние наскальные рисунки: солнце, звёзды, звери, люди — петроглифы.

— Что это? — озадачился Хмурый, указав пальцем на выбитые в камне фигурки. — Тоже какая-то… магия? — Было заметно, что слово «магия» далось ему с большим трудом.

— Нет, — ответил я, — просто наскальная живопись. Творчество древних людей. Хотя для них эти фигурки тоже несли некий сакральный смысл. — Пойдем дальше, а это место запомните, оно — первый ориентир.

Агу завис прямо над стеной, указывая, куда следует двигаться дальше. Но я и без него это отлично помнил. Хорошо, что его изумрудное сияние было видно только мне. Хотя, отец Фёдор время от времени подозрительно оглядывался, словно чувствовал близкое присутствие призрака. Однако, никакой враждебности не проявлял.

Мы прошли еще немного, и я, наконец, увидел ту едва заметную щель, скрывающуюся за оползнем. Я шагнул к завалу и указал на неприметный проход своим попутчикам.

— Вход здесь, — предупредил я партизан. — И внимательно смотрите под ноги — здесь легко свернуть себе шею.

Все по очереди протиснулись в узкий лаз. Воздух сразу изменился — стал сухим, застоявшимся и пахнущим древней пылью. Командир и Хмурый вооружились фонариками, которые прихватили с собой. Тишину старой выработки разогнали жужжащие звуки маленьких динамо-машин автономных «жучков».

Каменные стены заблестели в свете электрических ламп, высвечивая следы в породе, оставленные древними кирками. Мы же постепенно спускались всё глубже и глубже. Исчезли все звуки внешнего мира. Здесь, в этих шахтах, царила мёртвая тишина.

— Запоминайте дорогу, товарищи, — произнёс я, нарушая общее молчание.

Голос прозвучал неожиданно громко, а его эхо побежало вперёд, теряясь в темных разветвлённых лабиринтах. — Желательно знать «на зубок» каждый поворот и развилку…

— Предлагаешь метки ставить? — уточнил командир.

— Можно, но только особые — чтобы фрицы не догадались, если вдруг сюда сунутся, — предостерёг я. — Можете еще записать там… Зарисовать, наконец.

— Тогда сильно не торопись, — попросил Павел Николаевич, раскрывая командирский планшет.

Я снизил шаг, терпеливо дожидаясь, пока партизаны претворяли мои советы в жизнь — время до рассвета еще было. В этот раз я не был намерен рисковать.

Шахта расширилась, превратившись в высокий сводчатый тоннель, но, пройдя еще какое-то расстояние, приходилось пригибаться и протискиваться бочком.

Оставив за спиной высохшее русло подземной реки, мы свернули за очередной поворот, и тоннель вдруг оборвался. Перед нами открылось огромное пространство. Я остановился, затаив дыхание, хотя видел эту величественную картину уже во второй раз.

Партизаны тоже замерли, поражённые открывшимся видом — перед ними расстилался настоящий подземный город. Улицы, спускающиеся террасами вниз. Дома с колоннами, высеченные из каменного монолита. Их, так же, как и меня поразило «городское освещение» — вентиляционные шахты, пропускающие с помощью системы зеркал свет с поверхности земли.

Правда, сейчас это был тусклый лунный свет, а вот при свете дня всё здесь заиграет поистине неведомыми красками. Жаль, что я пока не смогу увидеть этого чудесного подземного каменного царства, освещенного солнечными лучами.

— Ну вот, товарищи, — произнёс я, разведя руками, словно собирался объять лежащий у моих ног город. — Как, впечатляет?

— Никогда такого не видел… — признал Павел Николаевич.

— Ты как это место нашёл, разведка? — Хмурый резко повернулся ко мне. — Я вырос здесь. Да мы в этих старых катакомбах еще пацанами играли… Но, чтобы здесь такое чудо было… Это же настоящий город!

— Очень странный ты разведчик, товарищ Самовар, — тихо произнёс Павел Николаевич, пристально глядя на меня. — И человек необычный…

— Если вообще человек, — шепотом произнес отец Фёдор, но все остальные прекрасно его услышали в тишине мёртвого города.

— Сейчас это не важно, — зыркнув исподлобья на попа, произнёс командир. — Главное, что он наш, советский! И бьёт вражину, напавшую на нашу землю со всем прилежанием! А уж кто он там — гордый внук славян, иль финн, тунгуз, иль друг степей калмык[1], иль вовсе… Не важно — в Советском Союзе все равны!

[1] Перифраз строчки стихотворения А. С. Пушкина ' Я памятник себе воздвиг нерукотворный'.