Шифровальная машина в углу штабной палатки, расположившейся у края бывшего аэродрома русских «Куликово поле», громко отстучала последнюю переданную комбинацию и замерла. Бумажная лента, тихо шурша, выползла наружу, и Вайстор подцепил её негнущимися пальцами. Потеря «Гиннунгагапа», провал операции, в которой мог погибнуть и сам бригадефюрер, спасшийся лишь каким-то чудом, болезненно ударили по его самолюбию. Так его еще никто не макал в дерьмо с головой.

Текст из Берлина, в ответ на сообщение о полном провале миссии, был коротким и лаконичным: «Операцию продолжать, несмотря на потери в живой силе и технике. Рейхсфюрер требует результата. Использование архаичных протоколов магического воздействия санкционировано. Конец связи».

— Берлин не принимает оправданий, — тихо произнёс старик присутствующим в палатке Штайнеру, Кранцу и старающемуся не отсвечивать Хоффману.

Старик нервно скомкал ленту и бросил её в жестяную пепельницу, стоявшую на краю стола. От гневного взгляда эсэсовца бумага сначала задымилась, а затем вспыхнула, корчась и сворачиваясь штопором. После этого она рассыпалась чёрным пеплом. И Штайнер, и Кранц ощутили, как всплеск магической активности, исходящий от старика, буквально наэлектризовал воздух в палатке.

— Техника утрачена полностью! Без возможности восстановления! — продолжал бушевать Вайстор, «поедая» светящимися глазами своих помощников. — В Берлине негодуют! Нас не поймут, если результата не будет! Лесной Дух, да еще и неизвестная могучая сила — это лакомый кусок, если нам удастся их подчинить и выкачать из них энергию! Нам дано разрешение на использование ритуала совершенно иного порядка…

Хоффман, стоявший у входа, напрягся от этих слов. Штайнер помрачнел, по всей видимости, он знал, что за этим, но не проронил ни слова. Кранц, сидевший в углу на складном стуле, медленно поднял голову:

— Что ты имеешь в виду, Карл?

Вайстор открыл саквояж, с которым прибыл из Берлина, и достал оттуда толстый фолиант в потёртом переплёте, стянутый ремнём из грубой кожи. На обложке, выжженной кислотой, угадывались руны Старшего Футарка, сплетённые в смертоносный узор, от которого у Штайнера непроизвольно сжалось внутри. Его «печальное» состояние было результатом одного эксперимента, почерпнутого со страниц именно этой древней книги.

— Мы не будем больше использовать магический техно-эрзац типа «Гиннунгагапа», — произнёс бригадефюрер, потрясая древним фолиантом. — Настоящая магия рождается не от вакуумных ламп и электричества! Мы вернёмся к истокам, камрады — к «языку», который понимает любая сила — к культу «Горячей крови и железной воли»!

— Вот что, ребятки, готовьте алтарь по всем правилам! — И Вайстор передал книгу в руки Кранца. — Главное — приготовьте жертвенные столы из проконнесского мрамора[1], поищите в древних развалинах — их здесь хватает. Железные шесты, вороньи головы, индийская чёрная соль[2]… В общем, всё по списку. И скрупулёзно отберите пленных для заклания — методика в фолианте присутствует.

— Как для заклания? — Хоффман, до этого молчавший у входа в палатку, резко обернулся. В нём давно зрело глухое неприятие всего, что делали эсэсовцы, но теперь это перешло все мыслимые и немыслимые пределы. — Герр бригадефюрер! — Голос майора звучал беспристрастно, но внутри у него всё дрожало от гнева. — Пленные красноармейцы находятся под защитой Женевской конвенции 1929 года. Использование их в качестве… расходного материала для оккультных экспериментов… это военное преступление! — После гибели его батальона майору было уже всё равно, гнева старого эсэсовца он не боялся, ровно как и гнева своего непосредственного командования.

Вайстор даже не взглянул на него, когда глухо прокаркал:

— Майор, ты сражаешься за Рейх или за бумажки, которые нацарапал какой-то еврейчик в Женеве?

Затем старик резко развернулся, и его ледяные глаза буквально впились в офицера вермахта. — Русские совместно со своей нечистью уже уничтожили весь твой батальон, Хоффман! Хочешь, чтобы они уничтожили всех нас? А они это сделают и не будут пускать сопли, когда настоящих арийцев не останется на этой земле!

Кранц медленно поднялся и подошёл к майору:

— Карл прав, Фридрих. Мы должны это сделать для нашей победы. Жизненная сила этих унтерменшей, недостойных даже чтобы дышать с нами одним воздухом, даст отличный магический поток. И с его помощью мы сможем отомстить нашим врагам за гибель твоих солдат.

Слова Кранца прозвучали как попытка смягчить неизбежное, но Хоффман видел в них лишь циничную попытку придать жуткому древнему ритуалу некое оправдание.

— Распорядитесь, майор, чтобы охрана подготовила отдельный загон для пленных, которых мы отберём, — сухо произнёс Штайнер. — На этом ваша задача заканчивается, герр Хоффман! Идите и старайтесь думать о величии арийской расы, а не о каких-то там недочеловеках.

— Вольфи, — проскрипел старик, — передай техникам, чтобы разобрали остатки резонатора и вспомогательных узлов. Как закончат, первым же самолётом пусть отправляют всю технику в Берлин Зиверсу. Они нам больше не понадобятся, а он найдёт им лучшее применение. Всё, хватит, — старик резко хлопнул в ладоши, — за работу!

Штайнер кивнул, разворачиваясь на каблуках, и вышел из палатки. Кранц, прижимая к груди фолиант, последовал за ним — когда старый эсэсовец требовал выполнения своих приказов с подобной интонацией, стоило бежать их выполнять со всех ног.

Хоффман задержался на мгновение, бросив взгляд на пепельницу, в которой ещё тлели остатки берлинской шифровки. Внутри него что-то окончательно надломилось — он так и не смог принять «новые» методы ведения войны, насаждаемые эсэсовцами.

Это была уже не война, в том смысле, в котором её понимал майор. Это была бойня, санкционированная высшим руководством рейха. Убивать пленных в понятии настоящего воина и офицера, каким считал себя майор, было недостойно, бесчестно и позорно. Он больше не желал в этом участвовать. Он хотел уйти, но не знал, как это сделать…

Хоффман вышел из палатки в полном раздрае чувств. Солнце уже клонилось к горизонту, раскаляя бетонные плиты бывшего Севастопольского аэродрома, временно превращенного в лагерь для русских военнопленных. Горячий ветер, гонявший по потрескавшейся взлётной полосе пыль и сухую траву, нёс с собой тяжёлый запах пота и крови.

Хоффман шёл медленно, вокруг суетились часовые, покрикивали на измождённых пленников, многие из которых не доживут до утра, умерев от ран. Большинство из этих несчастных были обречены, а некоторых вообще забьют на алтаре Вайстора не сегодня-завтра, словно бессловесный скот. Как будто на дворе не просвещённый двадцатый век, а жуткие языческие времена.

Майор остановился у деревянной наблюдательной вышки. Внизу, в одном из огороженных колючкой секторов, плотными рядами сидели и лежали пленные красноармейцы. Человек триста, не меньше. Их состояние было весьма плачевным — ведь в этот сектор сгоняли и стаскивали всех тяжелораненых, которым никто не собирался оказывать никакой медицинской помощи. Скорее всего, их просто добьют в ближайшее время.

Хоффман скрипнул зубами и отвернулся. Где-то в стороне, за линией полуразрушенных бомбёжкой ангаров, уже начали стучать топоры и молотки, а также мерно скрежетали лопаты о каменистый грунт. Батальон майора, погибший почти в полном составе в лесном ущелье, теперь был заменён бойцами полевой жандармерии, приданным по приказу командования фронтом спецгруппе бригадефюрера СС Вайстора.

Вскоре на поле выполз и сам старик. Похоже, он решил не доверять разметку «жертвенника» своим подручным, а сделать всё сам. Движения старика были точны и лишены суеты. Склонившись над грунтом, он собственноручно чертил линии, по которым солдаты охраны копали неглубокие траншеи.

Когда дело близилось к закату, на подготовленную площадку с тяжелых грузовиков сгрузили две массивные мраморные плиты с остатками древней резьбы. Штайнер, всё-таки, нашел под жертвенник именно то, что требовал старик. Теперь эти белоснежные камни, некогда уже служившие языческим богам, были готовы вновь вспомнить те далёкие времена.

Из-за пологой насыпи, под конвоем эсэсовцев с автоматами наперевес, показались первые пленные. Двадцать человек в пыльных гимнастёрках, чудовищно измождённые. Конвой загнал их в специально отгороженный загон, отделённый от остальных красноармейцев.

Вайстор медленно обошёл шеренгу, оглядывая русских своим ледяным взглядом.

— Ты! — Старик ткнул указательным пальцем в жилистого красноармейца с широкими плечами. — И ты. И эти пятеро. Остальных — обратно.

Эсэсовцы оставили отобранных генералом бойцов, остальных погнали под дулами автоматов обратно.

Отбор ритуальных жертв не ограничился одним проходом. Вайстор, словно опытный мясник на скотном дворе, возвращался к загону ещё дважды. Его сухой, негнущийся палец методично указывал на тех, кто, по расчётам бригадефюрера СС, обладал достаточной «жизненной ёмкостью».

Это были крепкие, жилистые мужчины, с горящими от злости глазами, а иногда — просто самые молодые, чья кровь ещё не успела «выгореть» после пленения. Эсэсовцы конвоировали новые партии, отсеивали, перегоняли обратно, пока в отдельном и усиленно охраняемом секторе не оказалось ровно тридцать человек.

Пока генерал СС занимался «отбором сырья», Кранц, не теряя ни минуты, руководил подготовкой ритуального поля. Солдаты полевой жандармерии, приданные спецгруппе, с глухим, тяжёлым стуком забивали в каменистую почву высокие, обожжённые дубовые шесты.

На их верхушках уже были прочно насажены отрубленные головы чёрных воронов. Птиц специально отстреливали в ближайших перелесках ещё днём, по личному приказу Кранца; теперь их безжизненные мутные глаза отражали последние багровые отблески заката.

Фельджандармы, привыкшие расправляться с партизанами и дезертирами, работали молча и быстро, чувствуя неестественную, давящую тяжесть воздуха, от которой ныли виски и пробирал холодок между лопатками. Они словно чувствовали, что вот-вот здесь должно произойти что-то страшное и ужасное.

Выкопанные по разметке Вайстора неглубокие канавки, образующие сложный геометрический узор, сначала заполнили обычной каменной солью, взятой с армейского хозяйственного склада. Она поскрипывала под сапогами рассыпающих её солдат, покрывая дно траншей ровным белым искрящимся слоем.

Затем Кранц достал из металлического контейнера увесистый мешок и прошёлся с ним вдоль линий. Он скупо сыпал чёрную соль тонким слоем поверх обычной, шепча себе под нос магические формулы из фолианта. Чёрные крупицы с фиолетовым отливом ложились поверх белого слоя, образуя жуткий, контрастный рисунок.

Солнце окончательно скрылось за горизонтом, но работы не прекратились. На площадку направили мощные армейские прожекторы. Их слепящие, пересекающиеся лучи выхватывали из кромешной темноты силуэты солдат, белоснежные мраморные плиты и тридцать фигур пленных, застывших в ожидании на пятачке земли, огороженной колючей проволокой.

Тени вытягивались, деформировались, сливаясь с очертаниями ритуального круга, превращая бывшую взлётную полосу в подобие театральной сцены, практически готовую к кровавой премьере. Вайстор же, убедившись, что всё идёт строго по плану, молча удалился в штабную палатку.

Внутри, при свете керосиновой лампы, на столе уже лежали раскрытые астрономические таблицы, старинные эфемериды[3] и калькуляционные листы с расчетами движения небесных тел. Оставшись один, он склонился над древним пергаментом, определяя точный час, когда луна войдёт в нужную фазу, а планетарные линии выстроятся в узор, благоприятный для ритуала.

Расчёты заняли почти час. Вайстор водил пальцем по столбцам цифр, сверял лунные фазы с положениями Сатурна и Марса, перечёркивал и снова вычислял. Результат был однозначным: оптимальное окно для «кровавого пробоя» открывалось лишь завтра ночью.

Теоретически он мог бы подождать ещё две недели, до следующего слияния планетарных линий, когда поток энергии стал бы куда мощнее, а сама завеса между мирами истончилась бы до предела. Но ждать он не собирался — Берлин требовал результата здесь и сейчас, да и сама «нечисть», бродившая по окрестным лесам, не стала бы терпеливо дожидаться, пока арийские маги соблаговолят нанести удар. Рисковать было смерти подобно.

Полог палатки откинулся, впуская внутрь сырой ночной воздух. На пороге остановились Штайнер и Кранц. Оба были покрыты слоем пыли, пропотевшие мундиры разили потом, но Вайстора это абсолютно не смущало.

— Герр бригадефюрер, — отрапортовал Штайнер, — подготовительный этап завершён. Алтарь выставлен, соляные контуры замкнуты, шесты с головами воронов установлены по периметру. Тридцать пленных изолированы, охрана усилена. Всё готово к ритуалу.

Вайстор медленно поднял взгляд от пергамента.

— Ритуал переносится на завтра, — сообщил он своим помощникам. — Завтра, после полуночи. Астрологическая конфигурация сегодня не позволит провести пробой без потерь для нас самих. Завтра — идеальный баланс. Идите, камрады. Отдыхайте. Завтра ночью вам понадобятся все ваши силы, и физические, и магические, и ментальные.

Штайнер и Кранц вышли из палатки. Ночь уже полностью вступила в свои права, но вместо привычной духоты их встретила долгожданная прохлада. С прилегающих к аэродрому низин пополз густой молочно-белый туман. Он обволакивал бетонные плиты, поглощал свет прожекторов, делал очертания лагеря зыбкими и призрачными. Жара, выматывающая нервы вот уже который день, наконец-то отступила.

— Слава богу, — выдохнул Кранц, расстёгивая верхнюю пуговицу мундира и жадно вдыхая прохладный сырой воздух. — Эта пекло уже всех доконало!

— Не расслабляйся, Виктор, — буркнул Штайнер, но Кранц расслышал в его голосе такое же облегчение. — Завтра нам действительно придётся не сладко.

— И не думаю, — покачал головой штурмбаннфюрер, — но если за дело берётся сам старик — оно обречено на успех!

Они направились по периметру лагеря, стараясь найти майора. Хоффмана они обнаружили у штабного автомобиля — майор стоял, опершись на капот, и курил, глядя в сторону огороженного сектора. Увидев приближающихся эсэсовцев, он не шелохнулся, лишь медленно выпустил в воздух облачко сизого дыма.

— Герр майор, — кивнул Штайнер, — возвращаемся на ночь в штаб вашего батальона.

Хоффман молча поморщился — от его батальона на данный момент осталось одно название. Майор отбросил окурок и залез на водительское место. Он мог бы найти и водителя, но в отсутствии подчинённых он сам предпочитал сидеть за рулём.

Двигатель зарычал, фары прорезали густой туман, и машина неспешно покатила по разбитой дороге.

Немцы медленно въехали на территорию старого особняка дореволюционной постройки, который Хоффман занял под штаб своего 22-го саперного батальона, когда его подразделение ещё существовало. Майор заглушил двигатель и распахнул дверь, вылезая из салона.

— Завтра в шесть, — коротко бросил Штайнер, скрываясь в особняке.

Кранц лишь кивнул, направился следом за оберштурмбаннфюрером в боковое крыло, где офицерам СС приготовили комнаты на первом этаже. Хоффман тоже поднялся к себе, бросил китель на стул, стянул сапоги и завалился в кровать.

Но сон не шёл — в голове, словно заезженная пластинка, крутились одни и те же образы: тридцать фигур за колючей проволокой, белоснежные мраморные плиты, чёрная соль с фиолетовым отливом, ледяные, немигающие глаза Вайстора. Он ворочался, пытался найти удобное положение, но воздух в комнате был спертым и тяжёлым. Наконец, не выдержав, майор снова оделся, взял пачку сигарет и тихо вышел на крыльцо.

Туман на улице стоял плотной стеной, скрывая ступени и превращая знакомые очертания в призрачные силуэты. Хоффман прислонился спиной к холодной каменной колонне и чиркнул зажигалкой. Огонёк дрогнул, на мгновение высветив ладони.

Фридрих глубоко затянулся, пытаясь унять мелкую дрожь в пальцах. Мысли метались в голове, не находя выхода — его откровенно пугал завтрашний ритуал Вайстора. После всего пережитого майор понимал, что это будет нечто ужасное, противоестественное самой человеческой природе. Но оставить эсэсовского генерала он был не в состоянии.

Полностью погрузившись в свои мысли, майор не услышал шагов. А, может быть, их и не было. Он лишь почувствовал чьё-то присутствие за спиной, но обернуться не успел. Резкий, точный удар обрушился на его затылок. Он почувствовал лишь вспышку ослепительно-белой боли, и как выпала сигарета из его ослабевших пальцев…

[1]Проконнесский мрамор — знаменитый сорт белого мрамора с характерными серыми полосами и прожилками, который добывался на острове Проконнес (современный остров Мармара) в Мраморном море (Турция). Его массово завозили в римские и византийские периоды, для облицовки культовых сооружений и храмовых деталей.

[2]Индийская черная соль (Кала Намак): Это природный минерал вулканического происхождения, который сам по себе имеет темно-фиолетовый или темно-розовый оттенок из-за примесей серы и железа, а в измельченном виде становится бледно-розовым.

[3]Эфемериды — это таблицы или списки с точными координатами небесных тел (планет, звезд, спутников), рассчитанными для определенных моментов времени. Они применяются в нескольких ключевых сферах для определения местоположения в пространстве.