Лена

Кулагин выходит из допросной. Его красивое лицо покрыто красными пятнами, в глазах растерянность. Помощник следователя выглядывает из кабинета.

— Следующий! — кивает строго нашей старшей медсестре.

— Ой, батюшки, — шепчет она.

Дверь захлопывается.

Малинин кидается к Кулагину.

— Где она?! — рычит с яростью. — Где Тамара?!

— У них в кабинете, — отмахивается тот.

Но Андрей не дает ему уйти. Хватает за локоть, резко толкает к стене.

— Если это твоих рук дело, то клянусь, ты пожалеешь! — выдыхает ему в лицо.

— Да пошел ты! — резко выкрикивает в ответ Кулагин и с силой отталкивает Малинина от себя.

Тот толкает его обратно к стене. Они сцепляются. Только теперь по-настоящему, выплескивая друг на друга накопившуюся злость и искреннюю неприязнь.

— Думаешь, я не знаю, что ты спишь и видишь, как бы ее подсидеть?! — рычит Малинин.

— Да что ты можешь знать?!

Удар, ещё удар. Андрей получает в челюсть, у Кулагина разбит нос.

— Хватит! Прекратите! — я бросаюсь между ними, но я не Романова. Мне не остановить двух охваченных яростью самцов.

У Кулагина из носа капает кровь, он пытается ее остановить, зажав нос пальцами.

На этаже показывается Надя. У неё в глазах изумление и страх.

— Андрей Викторович, вот вы где! Срочно в операционную! Там у нас форс-мажор!

Андрей растерянно смотрит на меня.

— Прости, я виноват, — произносит расстроенно. — Как только освобожусь, буду здесь.

Он устремляется к лифту вслед за Надей, а я иду на помощь Кулагину.

В процедурной находится перекись и стерильные тампоны. Я ввожу смоченный в сосудосуживающем средстве тампон в носовой ход и распечатываю сухой лед.

— Вот, держите, — протягиваю пакетик со льдом.

— Спасибо. Ненавижу, когда страдает носовая перегородка, — стонет в нос Кулагин. — Знаешь, ты своему мужу успокоительное подавай, а? Он вообще неуправляемый у тебя…

Я посматриваю на него.

— Дмитрий Борисович, что происходит?

Он угрюмо вздыхает. Разводит руками.

— Я сам не понимаю. Полиция на взводе. Следователь злой, как черт — они думали, что в кабинете работают видеокамеры, но они там никогда не работали. Полиция перевернула вверх дном кабинет, но так ничего и не нашла.

— А что искали-то?

— Кто-то позвонил в полицию и сообщил о конверте с деньгами, который якобы оставили на столе в кабинете заведующей отделением. Но Тамара бы не стала предпринимать ничего подобного.

Он запрокидывает голову вверх.

— После гибели отца она ведет себя особенно осторожно. У него было много врагов, Тома понимает, что сейчас ходит по краю, — продолжает гнусавить.

— А вы ее видели? Как она?

— Напугана, как ещё? Но знаешь… — он вдруг серьёзнеет. — Они ничего не найдут.

— Почему вы так думаете?

Он придерживает холод на переносице рукой, усмехается.

— Потому что знаю.

Нас допрашивают по очереди — долго и дотошно. Мы все дергаемся. Понятно, что сотрудникам правоохранительных органов надо отработать свою версию и надеть наручники на виновных, но ведь и у нас работы непочатый край. Процедуры сдвигаются по времени, а ещё медосмотр.

Меня допрашивают последней.

Следователь и его помощник задают мне вопросы о работе в отделении — как оформляют пациентов, есть ли возможно пристроить «по блату», и что мне известно про фиксированную сумму. Учитывая сложившуюся ситуацию вокруг госпиталей с местами, я понимаю одно — обвинение довольно серьёзное.

У меня дрожат руки — на допрос меня вызвали впервые. На все вопросы пожимаю плечами — ничего особенного я не замечала.

— А вот ваша коллега Дарья Калинина часто замечала, что у заведующей в кабинете бывают подозрительные посетители. Опять же, камеры не работают. По правилам они должны работать!

— К нам везут раненых из зоны боевых действий! Конечно, в кабинете у доктора Романовой часто бывают посетители! Как же иначе? У наших пациентов есть родственники. А насчет камер — это вопросы к руководству клиники, не ко мне.

…Допрос длится около получаса. Меня обрабатывают, задают каверзные вопросы, пытаются вывести на чистую воду. Когда я покидаю кабинет, у меня почва уходит из-под ног.

У двери кабинета я наталкиваюсь на Малинина.

Он хватает меня за руки. В глазах тревога.

— Наконец-то тебя отпустили! Ты как?

Я отмахиваюсь, почти падаю на диван в холле. Андрей бежит к кулеру. Набирает холодной воды и приносит мне.

Я жадно пью воду.

— Они так профессионально задают вопросы, — сокрушаюсь потерянно. — Я два раза едва не расплакалась.

Малинин прижимает меня к своей груди. Целует в макушку.

— Все уже позади. Ты молодец, Леночка, — шепчет тихо, поглаживая меня по спине.

— Может, и молодец. Только я не знаю, как теперь работать. Перед глазами все плывет! Постой, а почему ты не на операции? — заглядываю ему в глаза.

— В операционной обошлись без меня, — успокаивает меня он. — Я попросил поменяться. Останусь завтра на ночное дежурство.

— Почему ты не остался на операцию?

— А разве можно работать спокойно, когда здесь тебя допрашивает полиция?

— То есть, я для тебя значу больше, чем работа?

Он кивает.

— Намного больше.

Я ловлю его взгляд, растроганно улыбаюсь и прижимаюсь к его груди. Слушаю, как гулко бьется его сильное сердце и потихоньку успокаиваюсь. Нет никого дороже и любимее, чем Андрей. Пальцы соприкасаются. Обручальные кольца намекают, что мы теперь муж и жена, и от этого в сердце особый трепет.

Полицейские покидают больницу, так и не найдя доказательств преступления, о котором было заявлено.

Наш персонал провожает их враждебными взглядами. День перечеркнут, ехать на медосмотр нет никакого смысла, поэтому мы все перемещаемся в ординаторскую.

— Неужели ничего не нашли? — расстроенно произносит Даша. — Конверт же был!

Кулагин стреляет в нее взглядом.

— А ты откуда знаешь, что он был?

И взгляды всех присутствующих устремляются на нее.

Даша отводит взгляд.

— Знаю, и все. Не может его не быть!

Дверь открывается. На пороге стоит Романова.

Она бледна, но смотрит на всех со строгой решимостью.

— Почему все здесь? Что, у нас сегодня работы нет? — произносит резко.

Персонал быстро разбегается. Никому не хочется попасть под горячую руку начальнице, на которую кто-то донес в полицию.

Остаемся мы с Малининым и Кулагин. Андрей обжигает ее взглядом.

— Тамара, не молчи!

Романова пожимает плечами. Подходит к кулеру и набирает воду. Капает в стакан валерьянку. Я замечаю, что у неё дрожат руки.

— А что тут скажешь? Конверт был.

Андрей хмурится.

— Откуда ты знаешь?

— Я его своими глазами видела. Забежала утром и ещё подумала — что за зеленый конверт? Но я торопилась, Маша одна сидела в машине, ее надо было отвезти в садик, поэтому я решила разобраться позже. Оказалось, конверт красиво подложили сегодня ночью, а потом позвонили в полицию. Только куда он делся, ума не приложу. Честно говоря, я уже мысленно отправилась в тюрьму.

Мы вчетвером замолкаем. Переглядываемся.

Кулагин расстегивает верхнюю пуговицу своего халата и из внутреннего кармана достает зеленый конверт.

— Этот? — усмехается невесело.

У Романовой округляются глаза.

— Этот… — она почти шепчет. — Как ты…

Я бросаюсь к двери. Запираю ее изнутри дрожащими руками. Знаю — в ординаторской нет камер, но сейчас будет лучше остаться без свидетелей.

Кулагин осторожно вскрывает конверт. Там приличная стопка пятитысячных купюр.

Мы переглядываемся.

— Когда полиция приехала, мне было приказано открыть кабинет заведующей. Я конверт сразу заметил. Почувствовал, что это и есть улика, из-за которой развели весь сыр-бор.

— И как тебе удалось обвести вокруг пальца полицию? — с подозрением смотрит на него Малинин.

Кулагин печально ухмыляется.

— Я карточный шулер, — признается честно. — В некоторых вещах ловкости мне не занимать. Так что на будущее, Малинин — не советую играть со мной в карты. Проиграешься в пух и прах. А то, что я не был в зоне боевых действий, не значит, что я полное дерьмо.

— Нашел, чем гордиться, — цедит Андрей, но уже без злости.

Романова вдруг всхлипывает. Прикрывает рот ладонью и падает на диван, как подкошенная.

— Тома, — предупредительно произносит Кулагин, но истерику начальницы остановить невозможно.

— Я же… я думала, что ты меня подставил, Дима! — горько плачет она.

— Дура ты, Тома, — в сердцах выдает он и садится рядом с ней.

— Ну, все, хватит. Не плачь, — гладит ее по плечам.

Мы с Андреем растерянно переглядываемся. Честно говоря, мы тоже так думали. И такое облегчение на сердце, что это не Кулагин!

Начинаем метаться по ординаторской — ищем салфетки, наливаем воду в пластиковый стакан из кулера. Когда истерика понемногу утихает, всплывает закономерный вопрос: кто подставил Романову?

— Ну, Калинина, — Тамара Денисовна сжимает кулаки. — Ну, сучка! Я устрою тебе веселую жизнь! Ты ещё будешь мечтать об увольнении!

…. Вечер. В нашем доме вкусно пахнет горячими блюдами. Стол накрыт. Сегодня у нас в гостях впервые мама и Артем, а самое главное — мы празднуем выписку Полины Юрьевны. Конечно, ей ещё предстоит долгая реабилитация, но у нас все под контролем.

— Предлагаю выпить за семью! — поднимает бокал с минеральной водой Артем.

— Поддерживаю, — согласно кивает Андрей. — За Синичкиных и Малининых!

Он мягко обнимает меня за плечи. Заглядывает в глаза.

Я смущенно улыбаюсь.

— А малина вкусная, мам? — встревает Андрюша.

— Очень, — отвечаю загадочно, продолжая смотреть мужу в глаза.

— Горько, — тихо произносит Полина Юрьевна. — Я не была на вашем бракосочетании, так что будьте так добры, поцелуйтесь. Горько! Горько!

— Горько! — поддерживают Артем и моя мама.

Мы с Андреем смотрим в глаза друг другу. Он медленно склоняется ко мне и дарит нежный поцелуй. Потом целует ещё, и ещё, и окружающий мир перестает иметь значение. Есть только мы вдвоем и наша любовь, которая за пять лет стала только крепче.