Я не знаю, как долго я стою на тротуаре перед домом, прежде чем поднимаюсь по дорожке. Мои ботинки остаются стоять на потрескавшемся бетоне, пока я смотрю на белый сайдинг, который местами посерел, и крышу, слегка провисшую с одной стороны. Справа есть подъездная дорожка, достаточно большая для двух машин, с лужайкой, простирающейся от ступенек, ведущих к входной двери. От тротуара его отделяет белый штакетник с прорехами там, где прогнили рейки.

Мои пальцы сжимают ключ в руке. Я крепко сжимал его всю дорогу от офиса Митчелла, и на моей ладони остался отпечаток его формы.

Школьные учителя не оставляют дома ученикам, которые испортили все, к чему прикасались. Особенно они не оставляют их бывшим заключенным, которые пять лет учились выживать в бетонной коробке. Но Эдвардс был другим. Я знаю, что он из богатой семьи. Я знаю, что он преподавал историю в средней школе, потому что ему это нравилось. Чего я не знаю, так это почему он оставил все это мне.

Но вот я здесь. Стою на тротуаре перед домом, который знавал лучшие дни, но все еще хранит надежду, написанную в его костях.

Ключ заедает в замке входной двери, когда я, наконец, двигаюсь. Мне приходится подергать его, прижимая плечом к дереву, прежде чем он наконец поддается. Дверь громко протестует, петли скрипят от неиспользования.

Сначала на меня обрушивается затхлый воздух. Затем пыль. Я совершаю ошибку, вдыхая, когда дверь поднимает облако пыли, и следующие несколько минут задыхаюсь.

Когда я наконец переступаю порог, мои ботинки оставляют отпечатки на серой пленке, покрывающей деревянный пол. Передо мной открывается прихожая, достаточно широкая, чтобы я мог вытянуть обе руки и при этом не коснуться ни одной из стен. Сами стены оклеены облупившимися обоями, которые, возможно, когда-то были голубыми. Теперь они цвета застарелого сигаретного дыма и завиваются в уголках.

Все отдается эхом — мои шаги, дыхание, медленный стук капель, доносящийся откуда-то сверху. Свет проникает через грязные окна по обе стороны от входной двери, улавливая пылинки, которые танцуют в воздухе. Слева поднимается лестница. Дверные проемы открываются с обеих сторон. Я направляюсь к тому, что находится ближе всего ко мне справа.

Гостиная больше, чем я ожидал. У стены стоит старый диван, покрытый белой простыней, пожелтевшей от времени. Здесь есть два кресла, тоже покрытых чехлами, и кофейный столик с водяными кругами, покрывающими поверхность. В стены встроены пустые книжные полки, они пустые и пыльные.

По потолку расползается пятно от воды. Вероятно, крыша протекает. Я добавляю это к составленному мною мысленному списку вещей, которые мне нужно будет исправить.

В груди слишком тесно. Пыль оседает в легких, покрывая их, затрудняя дыхание.

— Пиздец. — Слово отражается от стен.

Я выхожу из комнаты и поворачиваюсь ко второй двери. Эта закрыта и заедает, когда я пытаюсь ее открыть. От сильного толчка дверь открывается, и я переступаю порог.

Кухня — это капсула времени. В шкафчиках до сих пор стоит посуда, покрытая пылью, как и все остальное в доме. Тарелки с выцветшими цветочными узорами по краям. Чаши разных размеров. На полках расставлены старые приборы, видавшие лучшие времена, но холодильник все еще гудит, когда я включаю его в розетку, и я думаю, что плита тоже будет работать. Кухонный стол из цельного дерева, стулья придвинуты, как будто кто-то только что ушел и никогда не возвращался.

Кофейные кружки висят на крючках, покрытые пылью, как и все остальное.

Я нахожу ключи от гаража и мастерской в кухонном ящике вместе со старыми меню еды на вынос и стопкой чистых блокнотов. Это такие тетради, которые Эдвардс обычно раздавал студентам, — бумага хорошего качества, прочные обложки. На верхней его рукой написано мое имя.

Я провожу пальцами по буквам.

Р-О-Н-А-Н.

Вот тогда до меня доходит. Что это он все подстроил. Спланировал. Точно так же он появлялся в тюрьме месяц за месяцем, принося книги и тихие беседы, отказываясь позволить мне исчезнуть окончательно.

Пять лет визитов, о которых я не просил, но не мог отказать. Я прогоняю воспоминания.

Из кухни есть дверь, ведущая в гараж, где стоит «Хонда», тоже покрытая пылью. Регистрация и страховка в бардачке, все на мое имя, датированы шестимесячной давностью. Месяц спустя он был мертв.

Знал ли он? Должно быть, знал. И все же он не сказал мне ни слова.

Лестница скрипит под моим весом, но перила из цельного дуба, под слоями грязи. Моя рука сжимается на них, пробуя на прочность. Они держатся прочно, построены на века.

Второй этаж больше похож на предыдущий. Три спальни, каждая с мебелью, покрытой простынями. В ванной комнате, соединенной с главной спальней, установлена ванна на ножках. В гардеробной все еще есть вешалки, сейчас они пусты и стучат друг о друга на сквозняке, который откуда-то доносится.

Еще один пункт на заметку, который нужно будет изучить позже.

Я выхожу из этой комнаты и нахожу самую маленькую спальню, где срываю простыни с кровати, оставляя повсюду еще больше пыли. Матрас все еще в полиэтиленовой пленке. Новый и неиспользованный.

У одной стены стоит комод. Под окном — письменный стол. Вся обычная мебель, ничего особенного.

В тюрьме у меня была одна смена одежды и одновременно три книги из библиотеки. Это было все, что у меня было в мире. Теперь я стою в спальне дома, который принадлежит мне.

Засовываю руки в карманы толстовки, мои пальцы касаются бумаги. Банковские документы. Я думаю, мне следует пойти и сделать заключительные части этого сюрреалистического опыта, чтобы сделать его реальным. Я направляюсь к входной двери, затем останавливаюсь и возвращаюсь через кухню в гараж.

Машина заводится, как только я поворачиваю ключ зажигания. На связке ключей есть пульт дистанционного управления гаражными воротами, и я выезжаю задним ходом на дорогу, все еще не в силах осознать тот факт, что это происходит.

Вестибюль банка весь из полированного мрамора и осуждающей тишины. Охранник внимательно наблюдает за мной, пока я иду к стойке, глубоко засунув руки в карманы, чтобы скрыть дрожь, которая никак не прекращается.

— Чем я могу вам помочь? — Улыбка кассирши угасает, когда она видит меня, ее взгляд останавливается на черной краске, виднеющейся над воротником моей футболки.

— Нужно получить доступ к моей учетной записи. — Я перекладываю документы Митчелла через стойку. — Это было организовано Харрисом Эдвардсом.

Она изучает документы, нахмурившись, и я задерживаю дыхание, ожидая, что она скажет мне, что все это неправильно, а затем вызовет охрану, чтобы меня вышвырнули.

— Минутку, пожалуйста. — Она берет свой телефон, и я беру себя в руки, когда она шепчет в него. Когда она кладет трубку, все ее поведение меняется. Ее губы растягиваются в улыбке, а голос становится значительно теплее. — Мистер Барнс сейчас подойдет к вам, мистер Оливер. Не могли бы вы просто присесть?

Я отхожу в сторону, но остаюсь стоять. Проходя мимо меня, женщина крепче сжимает свою сумочку. Ребенок показывает на мои татуировки, спрашивая, что это такое, прежде чем его мама утихомиривает его и спешит прочь.

— Мистер Оливер? — Появляется мужчина в накрахмаленном сером костюме, протягивает руку. — Я Джеймс Барнс. Пожалуйста, зайдите в мой кабинет.

Его офис кричит о деньгах. Стены увешаны наградами, на столе — семейные фотографии. Все отполировано и неизменно. Жизнь, построенная на твердой почве, а не на зыбучих песках.

Он машет рукой в сторону кресла напротив и запускает что-то на своем компьютере.

— Ах да, трастовый счет Эдвардса. Все уже устроено. Нам просто нужно подтвердить вашу личность и получить вашу подпись на нескольких документах.

Я протягиваю ему свои водительские права. Фотография ужасна, но мой тюремный снимок был еще хуже. По крайней мере, это связано с чем-то, что дает мне права, а не отнимает их.

— Идеально. — Он печатает пару секунд, затем достает стопку бланков. — Мне нужно, чтобы вы расписались здесь, чтобы подтвердить получение дебетовой карты, и здесь, чтобы у банка была запись о вашей подписи. Укажите на этих страницах условия счета и лимиты снятия средств. Есть два счета. Один из них предназначен для повседневного использования, при котором первого числа каждого месяца будет вноситься депозит в размере десяти тысяч. Депозит в этом месяце будет зачислен, как только вы зарегистрируетесь, а затем он будет продолжаться первого числа после этого. По истечении первых шести месяцев, если вы выполнили условия завещания, остальная часть средств будет переведена на ваш счет. Я уверен, мистер Митчелл уже объяснил вам все условия. Второй счет — сберегательный. Вам решать, хотите ли вы внести какую-либо часть своего дохода на этот счет, но мистер Эдвардс хотел убедиться, что оба варианта доступны для вашего использования.

Десять тысяч долларов. Каждый месяц в течение шести месяцев. Больше денег, чем я когда-либо видел сразу.

Я подписываю все, что он кладет передо мной, и как только я заканчиваю, он собирает все листы и встает.

— Позвольте мне пойти и оформить это, затем я получу вашу дебетовую карту. Вам также нужна чековая книжка?

— Нет, спасибо.

— Я настоятельно рекомендую…

— Достаточно будет просто карточки.

Он исчезает и возвращается через несколько минут с дебетовой картой и копиями всех подписанных бланков. Он снова садится, изучая меня, как будто я головоломка, которую он не может разгадать.

— Это все. Если вы подойдете к стойке регистрации, один из кассиров активирует вашу карту и PIN-код. Если вам понадобится что-нибудь еще…

— Не стоит. — Я встаю, задерживаюсь достаточно надолго, чтобы пожать ему руку, затем выхожу, прежде чем он успевает сказать мне, что все это шутка, и взять свои слова обратно.

Кассирша, которая активирует мою дебетовую карту, избегает смотреть мне в глаза. Интересно, была ли она в школе одновременно со мной? То, как она себя ведет, наводит на мысль, что она знает, кто я такой. Когда она перекладывает карточку через прилавок, то использует кончики пальцев и отпускает ее прежде, чем я дотягиваюсь до нее, боясь, что наши пальцы могут соприкоснуться.

Я ничего не говорю, кладу карточку и документы в карман и выхожу, уже обдумывая, что мне делать дальше.

Я выбираю предметы первой необходимости. Простыни. Полотенца. Чистящие средства. Дом нуждается в большем, чем просто в вытирании пыли, прежде чем я смогу там спать или есть.

Большой универсальный магазин на окраине города ошеломляет. Когда я был здесь в последний раз, этого заведения еще не существовало, и я надеялся, что делать покупки в нем будет легче, чем в одном из небольших магазинов в городе, которыми управляют люди, которые, вероятно, помнят меня. Но он слишком яркий и слишком большой, со слишком большим выбором, простирающимся бесконечно во всех направлениях.

Я придерживаюсь краев, медленно прохожу по проходам. Простыни темно-синего цвета. Полотенца, Подушки. Чистящие средства, отбеливатель, универсальное чистящее средство, губки, пакеты для мусора.

Каждый товар, который попадает в корзину, добавляет сюрреализма моменту. В любую минуту кто-нибудь может остановить меня и спросить, что я делаю. Требуя знать, кем, черт возьми, я себя возомнил.

Платеж проходит без каких-либо проблем, но все равно кажется неправильным.

После этого я нахожу продуктовый магазин и трачу время на то, чтобы наполнить тележку настоящей едой, а не дерьмом с заправки или тем, что дешевле всего продается на полке. Я беру в руки то, о чем не позволял себе думать годами, чего не ел дольше, чем себя помню. Свежие фрукты. Мясо, которое не обработано до неузнаваемости. Ингредиенты для правильного питания, а не для быстрых ужинов, которые я могу засыпать в микроволновку в номере мотеля.

Настоящий кофе. Не растворимое дерьмо.

Я загружаю сумки на заднее сиденье «Хонды», когда слева от меня на солнце вспыхивают светлые волосы. Мое сердце останавливается.

Один из пакетов с продуктами выскальзывает у меня из рук, апельсины рассыпаются по дороге.

Лили.

На одну ужасную секунду я не могу дышать, не могу пошевелиться, не могу делать ничего, кроме как смотреть. Кровь стучит у меня в ушах. Мое сердце болезненно сжимается. Каждый шрам, каждое воспоминание, которые я пытался похоронить, с ревом возвращаются.

Фабрика. Ее руки на моей коже. То, как она смотрела на меня. Обещания, которые мы дали, которые я нарушил, когда позволил им забрать меня.

А потом она поворачивается.

Это не Лили.

Облегчение обрушивается сильнее, чем паника, заставляя меня дрожать, а желудок скручивается в узел. Я хватаюсь за чемодан, нуждаясь в чем-то твердом под руками. Апельсины продолжают валяться под другими машинами, пока я пытаюсь вспомнить, как дышать.

Семь гребаных лет, и одна только возможность увидеть ее разрывает меня на части.

Дрожащими руками я догоняю апельсины и собираю их, хотя они, наверное, уже помятые. Но я не могу тратить еду впустую. Старая привычка, от которой я так и не смог избавиться.

Вернувшись в дом, я держу себя в руках. Выгружаю все на кухню, пока протираю холодильник. Это не та глубокая чистка, которая требуется, но ее достаточно, чтобы можно было класть продукты, не беспокоясь о том, что они могут испортиться. После этого я мою кухонный стол, стулья и столешницы. Затем я сажусь за стол и раскладываю бумаги Митчелла, пытаясь разобраться во всем, что нужно сделать. Дом скрипит вокруг меня, смиряясь с мыслью, что здесь снова кто-то есть. Или, может быть, просто погружается в свой собственный медленный коллапс.

Я могу согласиться с обоими вариантами.

Есть еще одно письмо, прикрепленное к обратной стороне фотокопии завещания и адресованное мне. Я секунду смотрю на него, затем откладываю в сторону.

По одному делу за раз.

Вот как я выживаю.