— Могу я позаимствовать твои вчерашние заметки? — Кэссиди опускается на стул рядом со мной перед уроком истории и уже тянется за моей тетрадью. — Клянусь, мистер Эдвардс с каждым днем говорит все быстрее.

Смеясь, я пододвигаю блокнот поближе к ней.

— Может быть, если бы ты не писала Майку…

— Я не писала Майку СМС. — Она замолкает, скривив губы. — Совсем чуть-чуть.

Я прячу улыбку и продолжаю распаковывать сумку. Кэссиди была моей лучшей подругой с дошкольного возраста. Теперь она копирует мои конспекты по истории, помогает мне с математикой, и каким-то образом мы обе получаем достаточно высокий средний балл, чтобы радовать наших родителей. Это система, которая работает, даже если моя мама иногда упоминает, что я бы намного лучше справлялась с математикой, если бы тратила меньше времени, «помогая всем остальным с их проблемами».

Она не совсем неправа. Но есть что-то такое в том, что я вижу, как люди борются, когда я могу помочь, что я не могу игнорировать. Так было всегда — начиная с начальной школы, когда я оставалась после уроков, чтобы помочь детям, которые еще не умели завязывать шнурки на ботинках, и заканчивая средней школой, когда я проводила обеденные перерывы, обучая всех, кто просил. Мама говорит, что мне нужно сосредоточиться на своем будущем, на поступлении в колледж. Папа только вздыхает и говорит ей оставить меня в покое.

Хотя иногда я задаюсь вопросом, права ли она. Если вся эта помощь заключается в том, что я просто избегаю своих собственных проблем и неуверенности в том, что будет после окончания учебы. Легче исправить проблемы других людей, чем столкнуться с пустотой в моем собственном будущем.

— А! Вы, должно быть, новый студент. — Мистер Эдвардс останавливается посреди лекции, когда открывается дверь. Я все еще помогаю Кэссиди найти нужную страницу в ее учебнике, в котором почему-то отсутствует половина оглавления, несмотря на то, что он новый. — Класс, это…

— Ронан.

Имя едва запоминается. К нам регулярно приезжают новые студенты, обычно из Бэнквелла или Каррингтона, ближайших городов. Их родители находят работу на местном производственном предприятии, или их семьи распадаются, и внезапно они оказываются здесь, вливаясь в нашу рутину, как будто всегда были ее частью. Большинство из них снова уезжают в течение года или двух, переводясь обратно, когда обстоятельства снова меняются.

Я не поднимаю глаз, пока Кэссиди не толкает меня локтем. Сильно.

— Что?

Она кивает подбородком в конец класса. Я слегка поворачиваюсь, ожидая увидеть другого ребенка со слишком новым рюкзаком и неуверенной улыбкой. Вместо этого я вижу пустые глаза, темные волосы и острые углы.

Он сидит у окна, наполовину в тени, как будто пытается слиться со стеной. Его толстовка истрепалась на локтях, а рюкзак выглядит так, словно прошел через войну.

Мистер Эдвардс возвращается к своей лекции о Марше Шермана. Мне следовало бы делать заметки — это определенно будет на тесте, — но что-то продолжает привлекать мое внимание к углу класса. Дело не в самом новом ученике, а в том, как он сидит и наблюдает за классом. То, как его карандаш скользит по бумаге. То, как он кивает или качает головой в такт тому, что говорит Эдвардс, улавливая детали, которых я даже не замечала.

В том, как он впитывает информацию, есть что-то почти голодное. Он сосредоточен полностью, абсолютно, как будто этот класс — единственное, что существует для него прямо сейчас. Большинство студентов отключаются, проверяют телефоны под партами, передают записки, смотрят в окна. Но этот мальчик ловит каждое слово Эдвардса.

— Он не просто уничтожал ресурсы. — Его голос тихий, но уверенный, прорезающий тишину в классе, когда Эдвардс задает вопрос, на который никто не хочет отвечать. — Он ломал их волю к борьбе. Показывая им, что нигде не безопасно, пока они не сдадутся.

Слова повисают в воздухе, наполненные пониманием, выходящим за рамки учебника. Эдвардс медленно кивает, и я улавливаю что-то в выражении его лица. Возможно, признание, или это может быть беспокойство. Такой взгляд бывает у учителей, когда они видят в ученике что-то, что их беспокоит.

Я записываю его слова в свои заметки и подчеркиваю их дважды.

— Он выглядит как проблема, окутанная грехом, — шепчет Кэссиди, когда мы собираемся после занятий.

Она уже достает свой телефон, вероятно, чтобы написать Рейчел или Клэр о новом проекте. В школе такого размера новые ученики всегда становятся предметом сплетен. Свежая кровь означает свежие истории, и каждый хочет первым заявить, что заметил что-то интересное.

— Ты видела, как он просто исчез, когда прозвенел звонок? Проигнорировал оклик Эдвардса по имени и просто убрался оттуда ко всем чертям.

— Потому что ты всегда остаешься поболтать с учителем после урока, — указываю я, собирая свои книги.

Но я тоже это заметила. То, как он встал со своего места, с сумкой через плечо, и направился к двери, не обращая внимания на то, что с ним разговаривает учитель. Первый вышел, ушел еще до того, как большинство из нас встало.

— Это другое дело. — Она перебрасывает волосы через плечо. — Я заслужила свое право быть грубой. Я здесь с детского сада.

Я смеюсь, но мое внимание возвращается к пустому столу у окна. В этом есть что-то необычное. Что-то, что не вписывается в обычную схему переводов и их попыток слиться с толпой. Большинство новых учеников слишком стараются, всем улыбаются, задают слишком много вопросов, отчаянно пытаются найти свое место. Этот мальчик — полная противоположность. Похоже, он активно работает над тем, чтобы оставаться невидимым.

В следующий раз я вижу его на английском. В той же позе — в дальнем углу, у выхода. Тот же напряженный взгляд на свой блокнот. Фактически, тот же блокнот. Может быть, это был перевод в последнюю минуту, и у него еще не было возможности купить больше… или, может быть, он не может себе этого позволить.

От этой мысли мне становится не по себе.

Когда миссис Престон начинает урок, объявляя, что мы начинаем «Гроздья гнева», вся его поза меняется. Его спина слегка выпрямляется, меняется манера держать карандаш. Его пальцы расправляются над блокнотом. И всего на мгновение выражение его лица раскрывается, показывая интерес, может быть, даже голод, прежде чем стены снова встают на место.

Интересно.

Что-то подсказывает мне, что этот мальчик уже читал произведения Стейнбека. Возможно, не один раз. Выражение его лица говорило не об открытии чего-то нового, а о возвращении к чему-то знакомому.

В течение следующей недели я ловлю себя на том, что наблюдаю за ним. Не очевидно. Я не Эми, которая думает, что утонченность — это то, что случается с другими людьми. Но я кое-что замечаю. То, как он всегда один, перемещается между классами, как призрак, занимая пустые углы и ряды у выхода. Как он прячется в справочном отделе библиотеки во время обеда. В коридорах люди обтекают его, как будто его здесь вообще нет.

Он всегда приходит на историю и английский пораньше, читая учебники заранее, прежде чем кто-либо еще придет. Он переворачивает страницы осторожно, как будто книги могут сломаться, если он не будет осторожен. Иногда у него появляются темные круги под глазами и легкая дрожь в руках, когда он думает, что никто не смотрит в его сторону.

И он носит одни и те же три футболки по очереди. В четверг надета черная футболка с прорехой возле подола, которой не было в понедельник. К пятнице у него футболка с потертым воротником. Мелкие детали, которые большинство людей не заметили бы, но я замечаю. Я всегда замечаю.

— Земля вызывает Лили. — Кэссиди машет рукой у меня перед лицом. Мы в библиотеке во время занятий, предположительно работаем над домашним заданием по математике. — Ты опять пялишься.

— Я не пялюсь. — Я возвращаю свое внимание к учебнику на столе. — Я думаю.

— По поводу чего?

— О том, как математика медленно убивает мою душу.

— Лгунья. — Она постукивает карандашом по моему блокноту. — Ты решаешь одну и ту же задачу уже десять минут.

— Это сложная задача.

Она фыркает, затем откидывается на спинку стула, изучая меня.

— На прошлой неделе ты делала алгебру во сне. Что происходит на самом деле?

Я колеблюсь, затем киваю в сторону темного угла, где он сидит.

— Просто интересуюсь новым парнем.

Ей даже не нужно смотреть, чтобы понять, о ком я говорю.

— Ронан.

— Ага.

— А что насчет него?

— Разве это не кажется странным? То, что он только что появился и ни с кем не разговаривает?

Кэссиди пожимает плечами, вертя карандаш в пальцах.

— Может, он застенчивый. Или не любит людей. Некоторые люди этого не делают, ты же знаешь.

— Дело не только в этом.

— Откуда ты знаешь?

— Я просто… кое-что замечаю.

— Да, конечно. — Она усмехается. — Например, то, что ты заметила Майка раньше меня и сказала, что я должна пригласить его на свидание.

— Ты каждый день строила ему глазки в кафетерии. Я должна была что-то сказать, прежде чем меня вырвет от отвращения к происходящему.

— Глазки? — Она кидает в меня скомканным листком бумаги. — Я не строила глазки.

— У тебя просто глазки гуляли из стороны в сторону.

Теперь мы обе пытаемся не рассмеяться, и миссис Карсон бросает на нас предупреждающий взгляд из-за стола рассылки. Кэссиди делает преувеличенно невинное лицо, затем наклоняется ближе, понижая голос до шепота.

— Ладно, но серьезно. Что такого в этом парне, что тебя так заинтересовало?

Я обдумываю вопрос.

— Я думаю, он одинок. Как будто, действительно одинок. Не просто новичок, который еще не завел друзей в одиночестве.

Она поворачивается, чтобы посмотреть на темноволосого мальчика, склонившего голову над книгой в самом темном углу библиотеки. Он сидит спиной к стене и может видеть любого приближающегося.

Но я не могу перестать следить за ним. Его эссе всегда заканчиваются отличными оценками. Я вижу, как миссис Престон возвращает их, с красной отметкой «А» вверху, но он никогда не поднимает руку на уроке. Он никогда не вызывается добровольно и не участвует в работе дальше тех кратких, блестящих моментов, когда учитель задает ему прямой вопрос.

Но почему? Что заставляет кого-то так решительно стремиться исчезнуть?

Он пробыл в нашей школе две недели, прежде чем я написала первую заметку. В этом нет ничего драматичного. Просто предлагаю информацию, которая может его заинтересовать.

В справочном отделе библиотеки есть лучшая копия Стейнбека. Та, что с его оригинальными заметками.

Я кладу записку на его стол перед началом урока истории, затем притворяюсь, что поглощена своей книгой, когда он входит. Краем глаза я наблюдаю, как он находит ее, наблюдаю, как его пальцы разворачивают бумагу с нежностью, не сочетающейся с его грубой внешностью. Я наблюдаю, как он перечитывает ее один, затем второй раз, слегка нахмурив лоб. Затем он аккуратно складывает листок и засовывает в карман.

Он не оглядывается по сторонам и не пытается выяснить, кто это прислал, но на следующий день я замечаю его в разделе библиотеки, он водит пальцами по маргиналиям Стейнбека. Он читает медленно, иногда делая паузу, чтобы записать что-то в свой блокнот. Выражение его лица здесь другое — мягче, более открытое. И что-то в нем заставляет меня улыбнуться.

Есть прелесть в том, чтобы наблюдать, как кто-то соединяется с тем, что он любит. То, как его плечи слегка расслабляются, а дыхание, кажется, выравнивается. На эти несколько минут любой груз, который он несет, кажется легче.

— Ты опять это делаешь, — говорит Кэссиди за обедом.

— Что?

— То, когда ты находишь кого-то, кого нужно спасать.

— Я не пытаюсь никого спасать. — Я сосредотачиваюсь на своем сэндвиче, чтобы не встречаться с ней взглядом. — Это была просто записка о книге.

— Угу. — Она крадет у меня яблоко. — Просто книга… правильно.

— Так и было! В библиотеке действительно есть копия получше. Я просто хотела помочь.

— Ты всегда помогаешь. — В ее голосе нет осуждения, только привязанность. Она толкается своим плечом о мое.

— Это твоя сверхспособность. Или твой фатальный недостаток. Я еще не решила, какой именно.

— Может быть и то, и другое.

— Определенно и то, и другое. — Теперь она крадет одну из моих картошек фри. — Какой план насчет него? Ты собираешься на самом деле поговорить с ним в какой-то момент?

— У меня нет плана.

— Лгунья.

— Я не лгу!

Она бросает на меня взгляд, который говорит, что она на это не купилась, но не настаивает. Вместо этого она пускается в рассказ о своей катастрофе во время химического эксперимента, и я позволяю себе вернуться к обычной рутине нашего дня.

Но позже, во время английского, я снова ловлю на себе его взгляд, наблюдая, как он читает. Его экземпляр «Гроздьев гнева» уже заполнен заметками, поля испещрены словами — некоторые подчеркнуты дважды, другие обведены кружком. Как будто он ведет беседу с самим Стейнбеком.

Интересно, каково было бы заглянуть в его сознание. Понять, что он видит, когда читает эти страницы. Узнать, какие связи он устанавливает, которые остальные из нас упускают.

Миссис Престон задает вопрос о семье Джоудов, и на мгновение мне кажется, что он мог бы ответить. Его рука тянется к блокноту. Рот слегка приоткрывается. Но потом он ловит себя на мысли, и момент проходит. Что бы он ни собирался сказать, оно проглатывается обратно, запирается за теми стенами, которые он построил.

Это происходит так быстро, что я бы не заметила, если бы уже не смотрела на него. Я становлюсь свидетелем войны, которая происходит в эту долю секунды — желание вступить в бой против необходимости оставаться незамеченной. И потребность побеждает.

У него это всегда выигрывает.

После урока я смотрю, как он собирает свои вещи. Снова первый направляется к двери. Коридор быстро поглощает его, и он исчезает прежде, чем я успеваю выйти из класса.

Я говорю себе, что мне просто любопытно. Та записка ничего не значила. Это была просто маленькая любезность, которую я бы оказала кому угодно.

Но я уже подумываю о том, чтобы написать еще одну.