Она именно там, где я ее хочу. Именно там, где ее быть не должно.

Я прижимаю ее к кирпичам, мои пальцы ласкают ее клитор. Ее тепло обжигает сквозь кружево, скользкое и горячее на кончиках моих пальцев. Каждый импульс ее тела посылает обратную связь через мою руку, вверх по предплечью, а затем вниз к моему члену.

Я сказал ей уйти. Она не ушла.

И теперь она принадлежит мне, чтобы я ее погубил.

Она дрожит, ее дыхание прерывается, когда мои пальцы дразнят ее. Я чувствую, какая она влажная. Осознание того, что она так готова, так хочет, заставляет мою кровь кипеть. Мой пульс стучит в висках, челюсть болит от того, что я ее сжимаю, и, черт возьми, если это не заставляет меня хотеть разорвать ее на части еще сильнее.

Потому что я помню каждую гребаную вещь, на которую потратил годы, пытаясь забыть.

Я помню, как она шептала мое имя, как молитву в темноте. То, как она проводила кончиками пальцев по моим костяшкам, мягкими движениями по рассеченной коже и ушибленным костям, и как она никогда не уклонялась от моих грубых движений и острого языка.

Она была моей первой во всём. Первой подругой. Первым поцелуем. Первой любовью. А я? Что ж, с той самой первой записки я принадлежал ей — всем сердцем, разумом и душой.

Мы были полными противоположностями. Нам не суждено было быть вместе. Я — острые углы и отчаянная жажда. Она — нежные руки и спокойная уверенность. Она отдалась мне на полу фабрики, ее тело дрожало, ее пальцы исследовали меня с благоговением, которого я не понимал, у нее перехватывало дыхание каждый раз, когда я прикасался к ней, как будто я отдавал ей что-то священное, а не брал это.

В ту ночь пол был ледяным. Я помню, как холод просочился в мои колени, локти, как от этого все чувствовалось острее — ее тепло, ее мягкость, то, как она выдохнула мое имя, когда я наконец вошел в нее. Я помню вкус ее кожи и аромат ее духов. Я помню, как боялся ошибиться. Принять слишком много. Или оказаться недостаточным для нее. При каждом прикосновении мне казалось, что я краду что-то, чего не заслуживаю.

Но она позволила мне. Она хотела меня. Каждый раз, когда я пытался оттолкнуть ее, она проходила прямо сквозь возведенные мной стены, как будто их вообще не было.

И вот она здесь, выдыхает мое имя, как будто это единственное, что удерживает ее вместе… И это так чертовски злит меня, что перед глазами все расплывается. Потому что некоторые вещи не изменились. И кое-что тюрьма не смогла выжечь из меня.

Я прижимаюсь грудью к ее спине, свободной рукой поглаживая ее ребра, чувствуя каждый прерывистый вдох, за который она борется. Ее сердцебиение отдается в моей ладони, быстрое и неистовое, как у кролика.

— Ты чувствуешь это? — Шепчу я ей на ухо, проводя зубами по мочке. — Какая ты влажная? Насколько, блядь, отчаянная? Ты все еще хочешь от меня всего.

Она резко выдыхает, упираясь пальцами в кирпичи, затем снова прижимается ко мне. Ее бедра покачиваются, задыхающийся стон срывается с ее губ, когда она гоняется за моими пальцами. Она не просто принимает то, что я делаю, она требует этого. Трется о мою руку так, словно умрет без этого. Так, как она делала раньше. И на мгновение я снова оказываюсь там, наши тела прижаты друг к другу на этом морозном заводском полу, ее ногти впиваются в мои плечи, мое имя срывается с ее губ, пока я погружаюсь в нее и забываю о мире, ожидающем меня снаружи.

Воспоминание ударяет, как кулак в живот. Мой желудок скручивается, опускается, и это почти сводит меня с ума.

Я опускаю руку на ее бедро, впиваясь пальцами достаточно глубоко, чтобы оставить синяк, чтобы завтра у нее были мои отпечатки пальцев.

— Вот и все, Phare. — Прозвище, которое я ей дал, слетает с моих губ, пока мои пальцы проникают внутрь нее, а большой палец скользит по ее клитору. Ощущение того, как она сжимается вокруг моих пальцев, горячая, скользкая и тугая, заставляет мой член болезненно пульсировать. — Ты хочешь этого? Возьми то, что тебе нужно.

— Ронан… — Ее голос задыхающийся и такой чертовски сладкий, что разрушает то немногое, что у меня еще осталось.

Мой член трется об изгиб ее задницы, пока я трахаю ее пальцами и прокладываю путь поцелуями вверх по всей длине ее горла.

— Посмотри на себя. Все еще такая чертовски жадная до этого. Сжимаешь меня так крепко. Ты скучала по этому, не так ли?

Она отрицательно качает головой. Это не имеет значения. Я знаю, что она лжет. То, как она двигается, ее дрожащие ноги, ее вздохи, когда я поворачиваю пальцы как надо, наклоняясь, чтобы коснуться той точки внутри нее, которая заставляет все ее тело дергаться. Она хочет этого. Нуждается в этом. Так же, как и я.

Я прикусываю ее плечо, посасывая достаточно сильно, чтобы оставить след. Тогда я боготворил ее кожу, боялся оставить следы, не хотел, чтобы кто-нибудь знал, что она водится со мной. Теперь я хочу, чтобы все увидели. Я хочу, чтобы они все знали, кто пометил ее.

— Скажи это. — Мой большой палец касается ее клитора, легко и дразняще, когда ей нужно надавить. — Скажи, что скучала по тому, как я разрушал тебя. Скажи, что я все еще нужен тебе.

Ее руки шарят в поисках опоры по стене.

— Я…

— Черт возьми, скажи это. — Моя рука поднимается с ее бедра и обхватывает ее горло, напоминая ей, кто здесь главный, в то время как я кусаю ее за челюсть. Мой контроль еще больше разрушается с каждым издаваемым ею звуком, с каждой дрожью, пробегающей по ее телу. Пульс под моими пальцами бьется дико и неровно.

Ее дыхание сбивается.

— Я скучала по этому, — выдыхает она. — Я скучала по тебе.

Черт.

Слова пробивают всю мою защиту. В ушах звенит. Все становится слишком резким — ее голос, ее запах, ощущение ее киски, сжимающейся вокруг моих пальцев. Мой член пульсирует так сильно, что граничит с болью, зажатый в молнию, и моя хватка на ее горле усиливается, когда она задыхается.

— Хорошая девочка. — Я посасываю еще одну отметину на ее коже, пальцы движутся быстрее, глубже, внутри нее. Влажные звуки моих пальцев, ласкающих ее, наполняют переулок, непристойные и совершенные.

Из ее горла вырывается стон, ее тело выгибается дугой, груди почти вырываются из платья. Я хочу повернуть ее, прижаться губами к ее соскам и посасывать их, пока она не закричит. Но я знаю, что если я сделаю это, последняя нить моего контроля порвется.

— Тебе все еще нравится быть моей хорошей девочкой, не так ли? Все еще нравится, когда я тебя использую?

— Да.

Я стону, мои губы находят пульсирующую жилку у основания ее горла, и я облизываю ее.

— Тебе нравится, когда я делаю тебя своей, не так ли? Тебе нравится, когда я разбираю тебя на части, кусочек за гребаным кусочком.

Она всхлипывает, подергивая бедрами под моей рукой.

— Ронан, пожалуйста…

Я смеюсь, облизывая ее горло, наслаждаясь ее вкусом. Я помню соль ее кожи, ее сладость.

— Вот оно, — напеваю я. — Эта милая маленькая просьба, по которой я так скучал. Скажи это снова.

Все ее тело напрягается.

— Пожалуйста, — выдыхает она.

Я сжимаю пальцы внутри нее, нащупывая то местечко, которое всегда заставляло ее распадаться на части для меня. Ее голова откидывается назад, глаза полузакрыты, в то время как ее киска трепещет вокруг моих пальцев. Так близко, так чертовски близко к оргазму.

— Ты хочешь кончить? Хочешь держать меня за руку, пока не развалишься на части?

— Да. — Слово срывается с ее губ. — Да, Ронан. Пожалуйста.

Мой рот находит ее ухо.

— Тогда кончай для меня, Phare. Позволь мне почувствовать это. Позволь мне владеть этим.

Ее тело замирает, сдавленный стон вырывается из ее горла, а затем она падает — бьется в конвульсиях, корчится, сжимает мою руку, пока сама не разбивается вдребезги. Я чувствую каждый отчаянный пульс, каждое нуждающееся сжатие вокруг моих пальцев, каждую каплю ее капитуляции. Ее киска волнами сжимается вокруг моих пальцев, горячая, тугая и совершенная, и звуки, которые она издает… надломленные, отчаянные и гребаные, мои … она почти довела меня до края вместе с собой, а она, черт возьми, даже не прикоснулась ко мне.

Это разрушительно.

Это слишком много.

Холодный пот выступает у меня на спине. Зрение сужается. Звон в ушах становится громче.

Я, блядь, не могу дышать.

Я убираю пальцы, отпуская ее, и отступаю назад так быстро, что она чуть не падает. Она прижимается к стене, грудь вздымается с каждым судорожным вдохом.

И я наблюдаю за ней.

Я, блядь, наблюдаю за ней.

То, как ее едва держат ноги — колени подгибаются, бедра дрожат. То, как ее губы приоткрываются при прерывистом дыхании. То, как она поднимает голову и моргает, глядя на меня расфокусированным взглядом, застрявшим где-то между настоящим и прошлым, между этим моментом и каждым другим, когда я прикасался к ней.

Мне нужно уйти. Уйти, пока я не сказал то, о чем потом пожалею. Пока я не упал на колени и не стал умолять ее простить меня за все жестокие поступки, которые я собираюсь совершить.

Потому что внутри я все еще тот голодный ребенок, который не смог удержаться и взял то, что она предложила. Я все еще тот отчаявшийся мальчишка, который прижимал пальцы к синякам, которые она оставила, просто чтобы вспомнить, что она была настоящей.

Мои руки движутся на автопилоте. Я поднимаю их и засасываю каждый палец в рот. Она хнычет, прерывистый звук долетает прямо до моего члена, когда я стону, облизывая каждый палец дочиста, медленно и грязно, удерживая ее взгляд и заставляя ее наблюдать за тем, как я смакую ее вкус. Ее вкус взрывается на моем языке, такой чертовски совершенный, что мне хочется упасть на колени по другой причине. Я хочу зарыться лицом между ее ног и заставить ее кончить снова.

Вместо этого я отнимаю пальцы от губ и тихо напеваю, позволяя вкусу осесть на языке.

— Точно так же, как я помню.

Ее зрачки расширены, дыхание все еще прерывистое, отметины, которые я оставил на ее горле и плече, уже темнеют, и на одну секунду… одну гребаную секунду … Я думаю, она собирается дотянуться до меня. Попытаться притянуть меня обратно к себе и заставить забыть все причины, по которым этого не может произойти.

Паника резко уходит. По моим венам разливается лед. Желудок переворачивается, быстро подступает тошнота. Руки немеют.

Я не позволю ей. Я не могу.

Тюрьма научила меня, что для выживания нужно быть неприкасаемым, и она заставляет меня хотеть, чтобы ко мне прикасались. Она заставляет меня хотеть того, что я убил в себе много лет назад.

Она делает меня слабым.

Слабость причиняет тебе боль. Тебя используют. И, в конечном счете, уничтожают. Я усвоил этот урок, истекая кровью на полу, усваивал его с каждым нанесенным мне избиением, потому что проявлял не те эмоции в неподходящее время.

Мое лицо становится непроницаемым. Мышечная память берет верх.

Я опираюсь рукой о стену и наклоняюсь ближе к ней. Ее губы приоткрываются, когда я наклоняю голову, явно думая, что собираюсь ее поцеловать. Я останавливаюсь, когда мой рот оказывается менее чем в дюйме от ее.

— Знаешь, ты такая же, как они. — Мой голос низкий и жестокий. — Эми и Кейт. Ты думаешь, что видела меня. Но ты всегда видела только то, что хотела увидеть.

Все ее тело напрягается. Туман в ее глазах, подавленная потребность исчезают, сменяясь замешательством, а затем гневом.

Хорошо. Позволь ей ненавидеть себя. Это проще, чем позволить ей увидеть, как сильно я все еще хочу ее. Насколько то, что я собираюсь сделать, уничтожит меня.

Я ухмыляюсь, провожу пальцами по ее позвоночнику и делаю шаг назад. Мои ноги подкашиваются. Земля слегка прогибается у меня под ногами.

— В следующий раз, когда захочешь унять зуд, детка, выбери кого-нибудь другого. Я не твой любимый проект.

Я поворачиваюсь, прежде чем она успевает ответить, избегая того, что появляется на ее лице.

Прежде чем я успею передумать.

Потому что она права. Она единственный человек, который когда-либо видел меня. И это убивает меня.

Переулок поглощает меня, когда я ухожу. Каждый шаг кажется сдиранием кожи. Мои руки дрожат. Все внутри меня кричит развернуться, взять свои слова обратно, упасть на колени и умолять.

Но я продолжаю идти.

Потому что это то, чем я занимаюсь. Я выживаю. Даже когда выжить означает уничтожить единственное, что я когда-либо хотел сохранить.