Я не могу перестать дрожать. Холод ощущается на моей коже, как лезвие бритвы, но под ним я горю. Мне нужно вернуться внутрь. Я не могу оставаться здесь. Но я все еще чувствую его. Его руки, его рот, болезненное давление его пальцев внутри меня, то, как он разрывал меня на части ничем, кроме прикосновений и слов, которые ранили глубже любого лезвия.

Соберись.

Как ты берешь себя в руки, когда все стены, которые ты возвела, рушатся за считанные минуты? Когда твое тело вспоминает то, что твой разум отчаянно пытается забыть?

Я делаю шаг от стены и чуть не падаю, мои ноги слишком нетверды, чтобы удержать меня. У меня болят бедра, глубокая слабость, которая не имеет ничего общего с холодом. Мои руки дрожат, когда я разглаживаю перед платья, пальцы шарят по скрученной ткани, которая задралась, обнажая больше кожи, чем мне хотелось бы. Мое нижнее белье неудобное, влажное и скомканное — постоянное напоминание о том, что только что произошло.

О том, чему я позволила случиться.

Что только что произошло?

Я подношу пальцы к своему горлу, касаясь нежных местечек там, где был его рот. Кожа пульсирует под моими прикосновениями, сверхчувствительная. Я чувствую, как обретает форму каждая отметина — его зубы, губы, его притязания. У меня болит плечо в том месте, куда он прикусил. Когда я надавливаю на него, вспыхивает боль, и что-то болезненное и извращенное во мне хочет надавить сильнее, просто чтобы снова почувствовать это.

В переулке пахнет мусором, дождем и им самим. Последняя фраза никуда не денется. Она прилипает к моей коже, пахнет его одеколоном, его потом и чем-то неопределенно мужским, что заставляет мой желудок скручиваться от желания даже сейчас, после всего, что он сказал.

Я прижимаю пальцы к губам, пытаясь выровнять дыхание, но все, что получается, — это вернуть воспоминания. Его губы на моих, обжигающая сила его поцелуя, то, как он брал без малейших колебаний или страха. Мои губы припухли и нежны. Я чувствую вкус крови там, где его зубы вцепились в меня.

Вот что запомнилось мне больше всего. Его уверенность в том, что он делал.

Тот Ронан, которого я знала, не был бы таким. Парень из прошлого — тот, кто шарахался от прикосновений, который держался неподвижно, пока не был уверен, что я хочу его, который целовал меня так, словно боялся, что я могу передумать? Он ушел. Тот Ронан не прижал бы меня к стене, не проник бы пальцами внутрь меня, не прижался бы ко мне всем телом и не заставил бы меня развалиться на части.

Тот Ронан писал стихи в украденных блокнотах и выводил слова на моей коже. Этот метит и заявляет права, берет все, что хочет, не спрашивая… И помоги мне бог, я позволяю ему. Я хотела, чтобы он это сделал.

Я прерывисто дышу. Все мое тело кажется неправильным, чувствительным и дрожащим, я все еще разрываюсь между стыдом и желанием.

Эта версия его — этого человека — другая. Он более опасен, уверен в себе и контролирует себя.

Эта мысль должна была бы привести меня в ужас, вызвать желание убежать, но все, о чем я могу думать, это о том, как хорошо было чувствовать, что он заявляет на меня права. Как хорошо было снова чувствовать его руки на себе, даже когда он использовал их, чтобы причинить мне боль.

Мимо проезжает машина, ее фары освещают переулок, и до меня доходит, что я просто стою здесь, уставившись на стену, к которой он меня прижал. … где я разрывалась на части ради него.

Я должна идти. Я не могу оставаться здесь. Если я это сделаю, я утону в… В чем бы это ни было.

Мой первый шаг осторожен, но когда мои ноги не подгибаются, я продолжаю двигаться вперед. Каждый шаг напоминает мне о том, что только что произошло — боль между моих бедер, болезненность, призрачное ощущение его пальцев, все еще находящихся внутри меня. Я уверена, что мои волосы в полном беспорядке. Я пытаюсь разгладить их трясущимися руками, но чувствую, какие они спутанные, скрученные его пальцами. Моя помада стерлась или размазалась. У меня нет зеркала, но я могу представить, как я, должно быть, выгляжу.

Основательно оттраханной.

Во всех смыслах этого слова.

Передо мной появляется дверь в бар. Она распахивается прежде, чем я успеваю ее толкнуть, и группа людей вываливается наружу в облаке тепла и шума. Кэссиди все еще внутри. Как и Эми с Кейт. На самом деле я не хочу, чтобы кто-нибудь из них видел меня в таком состоянии, но если я исчезну сейчас, будет только хуже, и останется еще больше вопросов и возможностей для сплетен. Кэссиди последует за мной домой. Эми почует слабость, как кровь в воде.

Итак, я делаю глубокий вдох и вхожу внутрь. Жар бара поражает меня физически, слишком сильно после холода снаружи, слишком ярко после темноты переулка. Музыка вибрирует в моем теле, басы отдаются в груди, где мое сердце все еще бешено колотится. Разговоры сливаются в белый шум, от которого у меня кружится голова.

Я заставляю себя подойти к кабинке с высоко поднятой головой, твердыми шагами. Никто из наблюдающих никогда не догадается, что у меня такое чувство, будто мои ноги могут подломиться в любую секунду. Люди оборачиваются, когда я прохожу мимо, и паранойя вцепляется в меня когтями.

Они знают? Они могут сказать? Они могут увидеть, что произошло?

Не разваливайся на части.

Кэссиди замечает меня как раз перед тем, как я подхожу к ним, ее глаза сужаются, когда я сажусь на скамейку. Я чувствую, как ее взгляд скользит по мне.

Она знает.

— Что, черт возьми, с тобой случилось?

— Ничего. — Мой голос звучит ровно. Я беру свой бокал, рука дрожит так сильно, что жидкость выплескивается через край. Я ставлю его снова, прежде чем она успевает что-либо прокомментировать, но уже слишком поздно.

— Чушь собачья. — Она наклоняется ближе, понижая голос. — Попробуй еще раз.

— Я…

— Оооо, это интересно. — Голос Эми прерывает меня прежде, чем я успеваю даже попытаться солгать. Она наклоняется вперед, глаза горят злобным любопытством, и я наблюдаю, как она осматривает меня. Румянец, который не сходит с моей кожи. Мои растрепанные волосы. То, как я не могу ни с кем встретиться взглядом. Она ухмыляется мне. — Ты выглядишь так, будто весело провела время.

Кейт хихикает, раскручивая соломинку в растаявшем льду.

— Они пробыли там довольно долго. — Ее взгляд опускается на мою шею. — Похоже, он все-таки нашел способ занять себя… делом.

Эми наклоняется через стол.

— Скажи мне, Лили. … он того стоил?

Кэссиди каменеет рядом со мной.

— Не надо. — Ее голос низкий, вибрирующий от сдерживаемой ярости.

Эми игнорирует ее.

— Нет, правда. Ты должна рассказать нам. Я имею в виду… — Она демонстративно оглядывает меня, подмечая каждую деталь. — Ты выглядишь как человек, которого только что хорошенько оттрахали у стены.

Жар бросается мне в лицо, стыд и гнев прожигают меня насквозь. Ногти впиваются в ладони так сильно, что становится больно.

— Иди к черту.

Ее ухмылка становится шире.

— Я бы с удовольствием, но думаю, Ронан уже отвел тебя туда. — Она наклоняет голову, изучая меня, как будто я одновременно очаровательна и трогательна. — Скажи мне, он все еще трахается так, как ты помнишь? Или тюрьма и это изменила?

Кэссиди двигается, прежде чем я успеваю ее остановить, вскакивая со своего места так быстро, что Эми не успевает среагировать, прежде чем ладонь Кэссиди ударяет ее по лицу. Этот звук прорезается сквозь шум бара, как пушечный выстрел.

Над соседними столиками повисает тишина. Разговоры умолкают. Головы поворачиваются. Эми отшатывается, глаза ее расширяются от шока, рука взлетает к покрасневшей щеке.

— Заткни свой гребаный рот. — Голос Кэссиди убийственно мягок. — Или я заткну его за тебя.

Секунду Эми просто смотрит, на ее лице неверие борется с яростью. Затем ярость побеждает. Она бросается вперед, но я уже вскакиваю на ноги и с такой силой ставлю пустой бокал на стол, что удивляюсь, как он не разбивается.

— Не говори больше ни слова, Эми. — Мой голос тверд, хотя мое тело сотрясается от ярости, адреналина и невыносимой вины за то, чему я только что позволила случиться снаружи. Не важно, что она права. Я позволила ему трахнуть меня у стены, даже если это было просто пальцами. — Ни одного больше гребаного слова.

Кейт тянет Эми назад, прежде чем та успевает надавить еще сильнее, но Эми смотрит на меня прищуренными глазами, расчет сменяет ярость.

— Интересно, что подумали бы родители всех этих маленьких детей о том, что их учительница практиковалась на коленях у бывшего заключенного в переулке в пятницу вечером.

Угроза очевидна. У меня сводит живот.

Кэссиди обхватывает мою руку, сжимая так крепко, что остается синяк.

— Мы уходим.

Я не спорю и позволяю Кэссиди утащить меня на улицу, мимо вытаращенных лиц и разговоров шепотом, которые к утру разнесутся по всему городу. В тот момент, когда холодный воздух касается моей кожи, я делаю глубокий вдох. Но призрачное прикосновение его рук все еще на мне. Воспоминание о его губах, его голосе и его самообладании все еще здесь, выжженное на моей коже.

И что хуже всего? Он не был безрассудным. Он не был злым или потерянным. Он полностью контролировал ситуацию. Он точно знал, что делает со мной.

Это то, что расстраивает меня больше всего. Он специально разорвал меня на части, а потом ушел.

Кэссиди вызывает такси и молчит, пока оно не подъезжает.

— Лили.

— Я не хочу об этом говорить.

Она вздыхает, открывая дверцу машины.

— Хорошо. Тогда просто ответь мне на один вопрос.

Я делаю глубокий вдох и киваю.

— Тебе нужно, чтобы я что-нибудь сделала? — Ее голос теперь тише, в нем нет ярости. — Потому что, если ты это сделаешь…

— Нет. Я просто … Мне нужно, чтобы меня здесь не было.

Она кивает и забирается на заднее сиденье такси. Я следую за ней, опускаюсь на сиденье и крепко прижимаю пальцы к бедрам, пытаясь не вспоминать о его руках. Мое отражение в окне машины привлекает мое внимание. Я выгляжу в точности так, как сказала Эми.

Но это не просто его прикосновение, которое сохраняется — это выражение его глаз, когда он отстранился от меня. Та вспышка уязвимости, прежде чем он похоронил ее под жестокостью. То, как дрожали его руки, прежде чем он остановил их… Прежде чем он произнес эти слова, призванные разрушить все, что могло остаться между нами.

Ты такой же, как они.

Но даже эти слова не помешали мне хотеть, чтобы он остался. Мне хотелось оттащить его назад, обхватить руками и пробить те стены, которые он возвел. Я хотела найти мальчика, который раньше шептал стихи мне на ухо и смотрел на меня так, словно я была единственным хорошим человеком в его жизни.

Потому что, после всего, если бы он прикоснулся ко мне снова, я не думаю, что сказала бы ему остановиться.

И я не знаю, что это говорит обо мне. Что это значит, что я позволю ему разрушать меня снова и снова, если это означает, что он вернется на несколько минут.

Я откидываю голову на спинку сиденья, уставившись на крышу машины, пока водитель везет нас по темным улицам.

Он не должен был прикасаться ко мне снова. Я не должна была этого хотеть.

Но он это сделал.

И я хотела.