Наступает декабрь. Холод проникает сквозь заводские стены, проникает в бетон и сталь, делая хрупким все, к чему прикасается. Мое дыхание виднеется передо мной даже днем, выделяясь небольшими облачками в доказательство того, что я все еще дышу.

Я не могу вспомнить, когда мне в последний раз было тепло. К тому времени, как жара в школе рассеивает онемение моих пальцев, день подходит к концу, и пора уходить. У меня кашель и постоянная боль в груди, которая никак не проходит.

Я должен попытаться найти место потеплее, но сюда никто не приходит… Ну, никто, кроме нее, и она не заберет те немногие вещи, которые у меня есть. Итак, я остаюсь на месте и каждый раз, закрывая глаза, думаю, не открою ли я их на следующее утро. Эта мысль напоминает, что мне нужно проверить, какие припасы у меня остались.

Ящик, который я использую как стол, скрипит по полу, когда я отодвигаю его в сторону. Мои руки дрожат, когда я вытаскиваю незакрепленную плитку из пола. Мое сердце проваливается в желудок. Пространство под ним пусто. Вся еда, которую я припас, исчезла. Я прижимаю ладони к глазам, пока под веками не начинают плясать пятна.

Подумай.

Сегодня понедельник. Я съел яблоко, половину пачки крекеров и батончик гранолы. Крысы могли бы это съесть. Или, возможно, я неправильно подсчитал количество съеденного в постоянном состоянии истощения, в котором живу. Возможно, я съел батончик гранолы и не помню, мой мозг слишком изголодался, чтобы запоминать каждый отчаянный кусочек. Это был не первый случай, когда голод заставлял меня делать вещи, о которых я потом забывал.

Я откидываюсь на спинку стула, уставившись на пустую яму, и тянусь за одеялом, которое нашел за магазином «Гудвилл». Оно очень слабо защищает от холода. Оно было выброшено, слишком поврежденное, чтобы продавать, но это было лучше, чем ничего, поэтому я взял его. Теперь я все равно заворачиваюсь в него, туго натягивая на плечи, и пытаюсь удержать то немногое тепло, которое еще излучает мое тело.

У меня есть еще одно. То, которое оставила Лили, когда у меня поднялась температура. Я приберегаю его на ночь, когда холод просачивается через каждую щель, каждое разбитое окно и каждую трещину в стенах. Когда я просыпаюсь, дрожа так сильно, что стучат зубы, я заворачиваюсь в него, утыкаясь носом в материал, где все еще сохраняется аромат ее духов.

Мои одноклассники, наверное, сейчас дома. Жалуются на домашнее задание или спорят с родителями из-за комендантского часа. Нормальная жизнь с обычными проблемами. Завтра мне тоже придется вести себя как нормальному. Иногда притворство утомляет сильнее, чем холод и голод.

Сложив ладони рупором перед лицом, я дую на них, пытаясь унять боль в пальцах. Мне нужно сделать домашнее задание, пока не стемнело. Эссе по истории о Марше Шермана сдается завтра, и Эдвардс заметит, если я его не сдам. Он всегда замечает, когда я оступаюсь. На прошлой неделе он спросил, все ли в порядке дома. Я солгал и сказал ему, что мой дядя работает сверхурочно, но я прекрасно справляюсь. По его глазам было видно, что он мне не поверил, но он не стал настаивать.

Кладу плитку на место, снова накрываю ее ящиком, затем достаю из сумки блокнот и ручку. Вопрос к эссе смотрит на меня со страницы учебника.

Проанализируйте стратегию тотальной войны Шермана и ее эффективность в достижении целей Союза.

Я знаю этот материал, но для перевода этого понимания в слова требуются твердые руки и работающий мозг.

Мой почерк разбегается по странице, едва разборчивый даже для меня.

Поход Шермана к морю представлял собой сдвиг в…

Ручка выскальзывает. Я сжимаю ее крепче, заставляя пальцы слушаться.

…военная стратегия, нацеленная не только на армии с экономической и психологической точки зрения…

Мою руку сводит судорогой. Слова сливаются воедино. Я успеваю произнести еще два предложения, прежде чем хватка ослабевает. Мои пальцы слишком холодные. Ручка скатывается с ящика и исчезает в тени.

Я не утруждаю себя поиском. Какой в этом смысл? Я едва могу связать мысли воедино, не говоря уже о том, чтобы связать их во что-то, что примет Эдвардс. Нарастает разочарование, угрожающее задушить меня. Писательство — одна из немногих вещей, в которых я хорош, один из способов доказать, что я нечто большее, чем очередная проблема для этого города, которую нужно игнорировать. В эссе и анализе я могу показать, что мой разум работает. Без этого я не более чем призрак, бродящий по этим заброшенным местам.

Порыв ветра приподнимает страницы учебника, и лист бумаги выскальзывает из рук. Он скользит по полу. К тому времени, как я хватаю его, мои пальцы снова немеют. Дата вверху листа бросается в глаза.

12 декабря. Сегодня мне восемнадцать.

Я скомкал листок в шарик и сунул его в карман. Мой возраст ничего не значит. Дата ничего не обозначает, кроме течения времени. Бессмысленный обратный отсчет. На день ближе к смерти. И все же я не могу остановить формирование воспоминаний.

— С днем рождения, детка. Задуй свечи. Загадай желание.

Мамин голос эхом отдается в моей голове, принося с собой краткий образ праздничного торта, воздушных шариков и ярких улыбок.

Сколько мне было лет? Три? Четыре?

Это не имеет значения. Вскоре после этого наша жизнь изменилась навсегда.

Шум врывается в мои мысли. Шаги, эхом отдающиеся откуда-то снаружи. Я замираю, каждый мускул сводит на нет. Это не ее шаги. Я узнал бы их. Это кто-то другой… больше, чем один человек. Мужские голоса доносятся сверху. Двое из них о чем-то смеются.

Вскакивая на ноги, я подкрадываюсь к окну и выглядываю наружу как раз вовремя, чтобы увидеть, как у входа оживает огонек.

— … я же говорил тебе, что это идеальное место. Сюда больше никто не приходит.

— А как насчет копов? Разве они не патрулируют?

— Не, их не волнует пустое здание. У них есть дела поважнее, чем вытаскивать детей из руин. Давай, передай это сюда.

Я отступаю в тень. Моя сумка лежит в пределах досягаемости, упакованная и готовая, как всегда. Запасной выход находится по коридору и вниз по лестнице. Мне потребуется пять секунд, чтобы добраться до него, если я буду двигаться быстро и не споткнусь об обломки, усеивающие пол. Но движение означает шум, а шум означает обнаружение.

Голоса продолжаются, они говорят о вечеринке, девушке, планах на предстоящие выходные. У меня сводит ноги от сидения на месте. В конце концов сигареты заканчиваются, голоса затихают, шаги удаляются по старой парковке. Я жду еще десять минут, прежде чем позволяю себе двигаться, нормально дышать и разжимаю мышцы, которые скованы напряжением.

Адреналин заставляет меня трястись. Если бы они увидели меня, сказали бы взрослому, что я здесь? Позвонили бы они в полицию, где стали бы задавать вопросы, на которые я не могу ответить?

Я уже почти взял свое сердце под контроль, когда до меня снова доносится шум. Еще шаги, но эти я узнаю.

Лили.

Первые несколько раз, когда она появлялась, она спотыкалась обо все. Теперь она ориентируется среди обломков, как будто ей здесь самое место.

Она этого не делает. Здесь никому не место, но она не слушает меня, когда я говорю ей уйти, и теперь мне просто легче позволить ей делать то, что она хочет.

Она входит в комнату, ее лицо закрыто шарфом, а тело закутано в зимнее пальто и перчатки.

— С днем рождения! — У нее звонкий и жизнерадостный голос.

Я пристально смотрю на нее. Откуда она это знает?

— Как? — Это все, что я могу выдавить из себя, прежде чем снова начну кашлять.

Она ждет, не сводя с меня глаз, пока я делаю вдох.

— На школьной доске объявлений на прошлой неделе. Твое имя было в списке учеников, которым в этом месяце исполнится восемнадцать.

Разговаривая, она роется в своей сумке, вытаскивая бумажный пакет. Улыбаясь мне, она открывает его и достает кекс.

Я хмурюсь. Она игнорирует меня и возвращается к сумке. Следующей появляется свеча, нетронутая, с незажженным фитилем. Затем маленький коробок спичек. Она зубами стаскивает перчатки, затем втыкает свечу в помадку на торте. Она возвращается к сумке в третий раз. Когда она достает бутылку бурбона, мои глаза немного расширяются.

— Где ты ее взяла? Тебе не следовало этого делать.

— Слишком поздно. — Она чиркает спичкой, и свеча между нами вспыхивает. Пламя отражается в ее глазах, делая их золотыми. — Загадай желание.

— Нечего желать.

— Лгун. — Она не настаивает на большем, просто кладет торт на ящик между нами. — Мы не можем это есть, пока ты не задуешь свечу, а правило таково, что ты должен загадать желание.

Наши взгляды встречаются. Я не знаю, как ей это удается, но я ловлю себя на том, что наклоняюсь вперед и полуприкрываю глаза. Легкое дуновение, и пламя гаснет. Она улыбается мне, разламывает торт пополам, протягивает мне кусочек побольше и слизывает помадку с пальцев. Я пытаюсь растянуть, но все равно получается слишком мало. Сладость остается на моем языке, напоминая о вещах, которых я приучил себя не хотеть.

Она откручивает крышку с бурбона и подносит его к губам, чтобы сделать глоток. Когда она кашляет, на ее глазах выступают слезы, я тихо смеюсь, удивляя нас обоих. Забирая у нее бутылку, я делаю глоток. Напиток обжигает, но согревает все мое тело. Когда она забирает бутылку обратно, ее пальцы касаются моих, добавляя новый вид тепла.

Фабрика скрипит вокруг нас, и через окно я смотрю на звезды. Те же звезды, на которые я привык смотреть из окна своей спальни… Во всяком случае, когда у меня была спальня.

Мы сидим вместе, молча передавая бутылку взад-вперед, пока кончики моих пальцев и нос не начинают неметь скорее от алкоголя, чем от холода. Затем она двигается, зажимая сумку между ног и снова открывая ее. Она колеблется, когда достает два свертка. Один, завернутый в газету — раздел книжного обозрения, потому что, конечно, она подумала бы об этой детали.

— Тебе не нужно было…

— Я хотела. — Она кладет его между нами. — Просто открой. Пожалуйста?

Бумага легко срывается, открывая блокнот в кожаном переплете. Натуральная кожа. Дорогая, рассчитанная на долгий срок службы, со страницами, которые не порвутся и не будут кровоточить, когда вы будете писать. Такие, перед которыми я стоял в книжном магазине, водя пальцами по обложкам, но у меня никогда не было денег на покупку. Они совсем не похожи на дешевые, которые я обычно краду в местном универсальном магазине. Когда я открываю его, то обнаруживаю, что на обложке написано:

Твои слова имеют значение.

Я тяжело сглатываю, мое горло сжимается. Это больше, чем подарок. Это потребовало размышлений. Планирование и деньги, которые она, вероятно, откладывала из своего кармана. Это доказательство того, что кто-то думал обо мне. Заботился достаточно, чтобы подарить мне то, что сохранится надолго.

— Спасибо тебе.

Она никак не комментирует напряженность в моем голосе. Вместо этого она протягивает мне второй сверток. Этот завернут в коричневую бумагу. Когда я открываю его, оттуда выпадают две пары толстых шерстяных перчаток и шапка.

Я тянусь к бутылке и делаю большой глоток. Таким образом, я могу винить бурбон в том, что у меня слезятся глаза.

Мы снова передаем бутылку между нами, каждый глоток усиливает напряженность тишины. В какой-то момент она подсаживается ближе, ее плечо прижимается к моему. Этот контакт должен вызвать у меня желание убежать, но он кажется менее угрожающим, чем следовало бы, и более комфортным, чем я хочу признать.

— Расскажи мне что-нибудь. — В ее словах слышится легкая невнятность. — Что-нибудь о сегодняшнем дне.

С бурбоном легче делиться правдой.

— Думал, я уже буду мертв к этому времени.

Ее рука находит мою, и это прикосновение заставляет меня напрячься. Инстинктивное желание отстраниться возникает немедленно, но она не усиливает хватку и не пытается удержать меня, когда я напрягаюсь. Ее пальцы переплетаются с моими, теплые на фоне моей холодной кожи, терпеливые, как будто она ждет моего ответа.

Я дышу сквозь звон будильника в моей голове и не отстраняюсь. Ее пальцы нежно сжимают мои.

— Я рада, что ты дожил до восемнадцати.

Ее большой палец выводит узоры на моем запястье, и от этого прикосновения по моей руке разливается тепло. Никто так не прикасался ко мне уже много лет. Каждое прикосновение, которое я могу вспомнить, было в лучшем случае клиническим, в худшем — жестоким. Но это другое. Это выбор, который она делает, подарок, который она предлагает, ничего не требуя взамен.

Она слегка поворачивается, поднимая голову. В ее глазах вопрос, который я не уверен, что правильно понял. Ее зубы впиваются в нижнюю губу, затем она медленно наклоняется ко мне, давая мне все возможности отвернуться.

Ее губы касаются моих, нерешительно — неуверенная, как я отреагирую. Вкус бурбона остается на ее губах, но мягкое прикосновение ее рта оказывает более сильное воздействие. Мой пульс стучит в ушах, прикосновение ее губ распутывает что-то внутри меня, о чем я и не подозревал, что оно так туго натянуто.

Это отличается от того, как я представлял себе поцелуи. Это не так, как в фильмах. В этом нет ничего плавного или отработанного. В том, как приоткрываются ее губы, и в том, как она ждет, когда я пойду ей навстречу, есть неуверенность.

Я не знаю, что делаю, но не думаю, что и она знает. Она ждет, пока я сам во всем разберусь. Когда я наклоняю голову и целую ее в ответ, она вздыхает напротив моих губ — тихий звук, от которого тепло разливается по моему телу.

Я не двигаюсь, чтобы прикоснуться к ней каким-либо другим способом. Нас соединяют только наши губы, и ее пальцы переплетены с моими. Этого достаточно. Больше, чем достаточно. Больше, чем я когда-либо думал, что у меня будет.

К тому времени, как мы отрываемся друг от друга, мы оба тяжело дышим. Ее лоб прижимается к моему, и я чувствую тепло ее дыхания на своем лице.

— С днем рождения, Ронан.