В полумиле от усадьбы Верхний Редманхей, если обогнуть пригорок Клинтон-хилл, есть еще одна каменоломня, заброшенная и затопленная, с обрывистыми склонами, кое-где поросшими лесом. Одиноко скрипит покосившийся ветряной насос, и давно не хоженая тропа исчезает в колючих зарослях. Даже при солнечном свете здесь тоскливо — как во всяком месте, где давно замерла работа и всё пришло в негодность. Но после заката в самом воздухе ощущается перемена. Под насупленными утесами темнеет вода, деревья толпятся, словно сойдясь к водопою, зловеще усмехается ветряк — и густеет безмолвная зеленоватая мгла.

«Ну что ж, — подумала Сьюзен, — зато здесь тишина и покой».

Дома покоя не было. Два дня назад они побывали в Хранилище, и с тех пор Колин то и дело донимал ее разговорами, а Гаутер и Бесс — настороженным молчанием. Оба знали о прежних приключениях ребят, и эта новая вылазка в чужой и неведомый мир встревожила их не меньше, чем Каделлина.

Погода тоже не радовала: сыро, затхло, слишком тепло для начала зимы.

Сьюзен хотелось побыть одной. После обеда, не позвав с собой Колина, она отправилась побродить и пришла сюда. Теперь она стояла на краю каменной плиты, лежавшей на мелководье, и задумчиво смотрела на серые тени мелькающих рыб.

Напряжение медленно отпускало ее. Она простояла так довольно долго. Наконец донесшийся с другого берега шум заставил ее поднять голову.

— Привет! Ты кто такой?

На той стороне пруда стоял маленький черный пони.

— Ты что там делаешь?

Пони всхрапнул и помотал гривой.

— Ну, так иди сюда. Ко мне, малыш!

Конек уставился на Сьюзен, взмахнул хвостом — и вдруг повернулся и скрылся в чаще.

— Надо же… А кстати, который час?

Сьюзен выбралась из каменоломни и пошла краем поля к темнеющему лесу на той стороне. Она свистнула раз, другой — никого.

— Эй, малыш! Сюда, малыш! Ну и ладно, я все равно… Ой!

Пони стоял у нее за спиной.

— Ты меня напугал! Откуда ты выскочил?

Сьюзен потрепала его за ушами. Должно быть, ему это понравилось, потому что он уткнулся ей в плечо и прикрыл свои бархатные черные глаза.

— Полегче, а то я упаду.

Несколько минут она гладила конька по атласной шее, потом со вздохом оттолкнула:

— Мне пора идти. Я тебя завтра навещу.

Пони увязался за ней.

— Нельзя, слышишь? Ступай назад.

Но конек потрусил за ней через поле, то легонько подталкивая в спину, то прихватывая губами ухо. А когда Сьюзен собиралась перелезть через изгородь, он втиснулся между ней и оградой и попытался отпихнуть ее гладким упругим боком.

— Чего тебе надо?

Толчок.

— Мне даже угостить тебя нечем.

Толчок.

— Ну, в чем дело?

Толчок.

— Ты хочешь меня прокатить? Да? Вот оно что! Тогда постой секундочку смирно. Вот так, молодец… Какая же у тебя длинная спина… Ну вот… Ай! Ты что?!

Едва она уселась, пони круто развернулся и галопом понесся назад, в сторону каменоломни. Сьюзен обеими руками вцепилась в гриву:

— Стой! Стой!

Они мчались прямо к обрыву — туда, где торчала колючая проволока.

— Нет! Остановись!

Пони повернул голову и поглядел на Сьюзен. Рот его был в пене, зубы обнажились в усмешке, в глазах вместо темного бархата горел багровый огонь.

— Не-ет! — завизжала Сьюзен.

Они скакали все быстрей; впереди чернел неровный край обрыва. Сьюзен попыталась было спрыгнуть, но пальцы ее запутались в гриве, а ноги словно приросли к лошадиным бокам.

— Нет! Не надо! Нет! Нет!

Пони взмыл над проволочным забором, над гладким песчаником обрыва и с громким плеском ушел под воду. Заметалось эхо меж каменных стен, заплескались о берег волны, забулькали пузыри — и кругом воцарилась мертвая тишина.

— Давайте начинать без нее, — проворчала Бесс. — Придет — пускай сама себе чай заваривает.

— За стол, да поживей, — скомандовал Гаутер, — мне еще с делами управиться надо, пока гроза не собралась.

— Скорей бы уж, а то с утра дышать нечем, — пожаловалась Бесс. — Сьюзен, стало быть, не говорила, что задержится?

— Нет, — пожал плечами Колин, — но вы ж ее знаете. Она и часы не взяла.

Сели полдничать втроем; за едой почти не разговаривали. Слышалось лишь дыхание Гаутера и Бесс, тиканье ходиков да одуряющее жужжание двух сонных зимних мух под потолком. Свинцовое небо навалилось на ферму, и ее обитатели чувствовали себя словно яблоки для сидра, уложенные под пресс.

— Сейчас польет, — сказал Гаутер. — Пора бы уж Сьюзен возвращаться, не то промокнет до костей. Ты не знаешь, Колин, где ее носит? Эй, что это с ним?

Пес Прохвост, верный сторож и охотник, вдруг залился на дворе отчаянным лаем. Гаутер высунулся из окна:

— Тихо ты! Уймись!.. Так о чем бишь я? Да всё о твоей сестрице: не знаешь, куда ее понесло?

— Она собиралась к старой каменоломне: я ей, видите ли, на нервы действую, а там тишина и никто не лезет.

— Что-о? К Хейманову карьеру? И ты молчал! Такое опасное… черт бы подрал эту собаку! Тише, Прохвост, тише, кому говорят!

— Ох! — всплеснула руками Бесс. — Что это с тобой, детка? Ты где была?

В дверях стояла Сьюзен, бледная и какая-то потерянная. Ее мокрые волосы слиплись от грязи, под ногами растекалась вода.

— В карьер свалилась! — ахнул Гаутер. — Да как же это тебя угораздило?

— Горячая ванна и постель, — твердо сказала Бесс. — А там уж разберемся, что да как. Ну-ка, деточка…

И она потащила Сьюзен за собой.

Через полчаса Бесс с озабоченным видом спустилась к ним.

— Ума не приложу, что с ней такое приключилось. В волосах — сплошной песок да водоросли! И молчит, словечка не вытянешь, а сама будто не в себе. Ладно, пусть выспится, авось и отойдет. Я ей сразу две грелки к ногам положила, гляжу — у нее уж и глаза слипаются…

Ближе к ночи разразилась настоящая буря. Дождь лупил по крыше, в двери и окна врывался ветер, в керосиновых лампах ревело пламя. Гнетущее напряжение спало, и дом уже не казался темницей: теперь он был надежным убежищем. За Сьюзен можно было пока не тревожиться, и Колин, устроившись поудобней, раскрыл свою любимую книгу.

Это был старый заплесневелый гроссбух, переплетенный в коричневую замшу. Лет сто или даже больше назад пастор из Олдерли переписывал туда разные старинные документы, относившиеся к его приходу. Книга была семейной реликвией, она досталась Гаутеру по наследству, и хотя у него самого не хватало терпения разбирать диковинный мелкий почерк, он берег ее как память о давно ушедших временах. Но Колина приводили в восторг все эти давнишние истории, судебные разбирательства, результаты приходских проверок, дарственные на землю и чьи-то семейные хроники. Тут всегда можно было «откопать» что-нибудь забавное — уж кто-кто, а Колин это умел.

Страница, которая на сей раз привлекла его внимание, называлась так:

ИЗ ОТЧЕТОВ ЦЕРКОВНЫХ СТАРОСТ ЗА 1617 г.

Правдивый и подробный перечень всех Денежных Сум какие получены от прихода и потрачены мною, Джоном Хеншоу из Батса, церковным старостою Нижнего Олдерли сначала вступления моего в Должность до нынешнего дня Мая 28, года 1618 от Р.Х.

Вопервых уплачено за пиво для звонарей и нас самих . . . 0 32 фунтов ст.

Тоже Джону Уайчу за новую веревку для колокола . . . 0 20 фунтов ст.

Тоже одному человеку которому Турки отрезали язык . . . 0 02 фунтов ст.

Тоже Филипу Ли сукновалу за половину работы . . . 0 16 фунтов ст.

Тоже и джентльмену что назвался ирланцем . . . 0 13 фунтов ст.

Тоже на крючья для вязания сетей . . . 0 18 фунтов ст.

Тоже и женщине что была не в себе . . . 0 06 фунтов ст.

Тоже истрачено мною когда объезжал приход чтоб незабыли зелень кто не принес на вербное воскресенье . . . 0 04 фунтов ст.

Тоже Майору что был в плену у Французов и через то разорился . . . 0 10 фунтов ст.

Тоже мистеру Холлинзхеду за примерное наказание юных грешников . . . 0 08 фунтов ст.

Но на следующей записи Колин перестал улыбаться. Он прочел ее дважды.

— Гаутер!

— А?

— Вот, смотрите, это из списка расходов церковного старосты за 1617 год:

«Истрачено в переулке Стрит-лэйн когда мистер Холлинзхед и мистер Райт загоняли обратно дьявола что вылез из Преисподней через новую трубу у питейного заведения».

Как по-вашему, это не та ли яма, что возле Траффорда?

Гаутер наморщил лоб:

— Похоже, она самая. Всё сходится: и труба, и прочее… Та часть Олдерли раньше так и называлась — Стрит-лэйн, и там, говорят, еще до Траффорда был трактир. Год, стало быть, шестьсот семнадцатый? Коли так, то рудник тут ни при чем, он всего двести лет как туда дотянулся. Значит, это просто колодец, что был при старом трактире.

— Да нет же! — заупрямился Колин. — С чего бы им тогда называть его «преисподней»? Они, видать, вообще про него не знали. Так что ж это такое?

— Меня не спрашивай, — отмахнулся Гаутер. — А те двое, Холлинзхед и Райт, они кто?

— Про них тут часто упоминается. Наверно, священники из Олдерли и Уилмслоу. Вот бы побольше узнать про этого дьявола!

— Выдумки небось, — покачал головой Гаутер. — Народ-то был темный, суеверный… Да вот, вчера только повстречался мне Джек Ригли, тот малый, что рыл канаву и расколотил плиту. Так он говорит, кирку отложил, нагнулся к дыре-то, а оттуда как забулькает! Он сперва напугался, а потом сообразил: это ж, говорит, сжатый воздух или как его там… Вон оно с чего святые отцы всполошились: думали, Старый Ник заворочался.

— Не нравится мне это, — войдя в комнату, объявила Бесс. — Сьюзен всё молчит, а сама холодная, как лягушка. В волосах опять полно песку. И откуда он только берется? А постель хоть выжимай, ну, это еще ладно, не зря ж я ей положила две грелки. Но что-то с ней не так: лежит, не спит, уставилась не поймешь куда и глаза уж больно чудные.

— Может, мне за доктором сходить? — привстал с места Гаутер.

— В этакий-то ливень? Да и час поздний, скоро десять. Нет уж, не так она плоха. Вот с утра, коли ей не полегчает, позовем доктора.

— А ну как у ней сотрясение мозга или еще какая хворь?

— Похоже, она просто перепугалась, — пояснила Бесс. — Я ее хорошенько осмотрела: ни тебе синяков, ни шишек. Ей, должно быть, нужен покой, а уж где может быть покойней, чем в своей постели? Да и доктор спасибо не скажет, коли вытащим его из дому в такую ночь. Погодим до утра, авось обойдется.

Бесс, как и многие пожилые крестьянки, отчего-то побаивалась врачей.

Колин сам не знал, что его разбудило. Он лежал на спине, уставившись на лунный свет. Проснулся он сразу и резко, словно от удара. Сон как рукой сняло, слух и зрение обострились, и темная комната была видна до мелочей. Пятна света и четкие черные тени так и бросались в глаза.

Он встал с постели и подошел к окну. Ночь была ясная, воздух свежий после грозы, луна расчертила двор на светлые и темные полосы. Под дверью амбара, положив голову на лапы, лежал Прохвост. И тут внизу что-то промелькнуло. Колин лишь краем глаза уловил какое-то движение, но он готов был поклясться, что лунную дорожку от угла дома и до калитки, ведущей на Корчевье (горбатый луг позади усадьбы), перечеркнула быстрая тень.

— Эй! Прохвост! — громким шепотом позвал Колин.

Пес не пошевелился.

— Вставай, соня!

Прохвост заскулил и тихонько взвизгнул.

— Ну же! Хватай его!

Пес опять заскулил и на брюхе заполз в амбар.

— Да что ж это… Эй!

Но Прохвост не появлялся.

Колин натянул штаны и рубашку прямо на пижаму, сунул босые ноги в башмаки и отправился будить Гаутера. Но возле комнаты Сьюзен он задержался и, сам не понимая зачем, толкнул дверь. Кровать была пуста, окно открыто.

Колин на цыпочках сбежал по лестнице и на ощупь отыскал входную дверь. Заперто! Неужели Сьюзен спрыгнула со второго этажа прямо на мощеный двор? Он отодвинул засов, шагнул на крыльцо и увидел, как за верхним краем Корчевья исчезает легкий силуэт.

Он пустился вдогонку вверх по склону, но лишь спустя несколько минут снова увидел тоненькую фигурку, пересекавшую Клинтон-хилл.

Колин бросился бежать. Вскарабкавшись на Клинтон-хилл, он уже вдвое сократил расстояние, отделявшее его от Сьюзен. Да, это несомненно была Сьюзен. Одетая в пижаму, она шагала не спеша и в то же время словно скользила над землей, направляясь прямиком к старому карьеру.

— Сью!

Нет, так нельзя: лунатиков окликать опасно. Но там же каменоломня…

Колин мчался изо всех сил — никогда еще он так не бегал! Спускаясь с пригорка, он потерял Сьюзен из виду; но теперь он знал, куда она идет. Добежав до проволочного заграждения на краю обрыва, он остановился, переводя дух и озираясь по сторонам.

Неровные склоны каменоломни освещала яркая луна. Поблескивала насосная башня, медленно вращались лопасти ветряка. Сьюзен нигде не было. Колин прислонился к перевитому проволокой столбу. Почему ее не видно? Она где-то здесь, не мог же он ее обогнать! Он обвел глазами стены карьера, поглядел вниз, где черным зеркалом застыла вода. Ему стало страшно. Куда она подевалась?

Вдруг что-то мягкое поползло по его ботинку, зацепилось за лодыжку. Колин с криком отшатнулся. Рука! По ту сторону забора, над высоким обрывом и густой чернильной водой, тянулся узкий, щербатый каменный карниз, и с него сползала маленькая белая рука.

— Сью!

Колин перегнулся через проволоку и увидел бледное, запрокинутое лицо Сьюзен. Она висела под самым карнизом на крутом, почти отвесном, склоне.

— Держись! Я сейчас!

Он бросился плашмя на землю, одной рукой уцепился за столб, другую просунул под проволоку и крепко обхватил запястье Сьюзен. Но не руку ощутил он под пальцами, а копыто.

Он завопил и отдернул ладонь, раздирая рукав о колючую проволоку. Лицо Сьюзен приподнялось над краем обрыва: теперь совсем близко были ее глаза, горевшие странным огнем. Рассудок больше ему не повиновался. Он отпрыгнул, попятился, пригнулся и, спотыкаясь, побежал прочь. Один раз он оглянулся назад, и ему почудилось, будто над карьером всплывает бесформенная черная тень. Она затмила звезды, и лишь посередке тьмы горели не мигая два одинаковых багровых огонька.

Колин мчался не разбирая дороги, перескакивая через ограды, с размаху прорываясь сквозь живые изгороди. Он кубарем скатился по Корчевью, пересек двор и взбежал на крыльцо. Пока он возился с дверью, луна скрылась и беленые стены дома окутал мрак. Колин повернулся.

— Эзенарот! Эзенарот! — вскричал он во весь голос.

Слова эти будто сами слетели с губ, принеслись откуда-то издалека, словно их произнес другой. Серебряным пламенем запылали они в его мозгу — спасительным светом среди заполнившей мир черноты.