Лиос-альфары неслись, как весенний ветер. Ущербный месяц освещал им путь, и они уже поднимались на Ясную горку, когда Сьюзен вдруг не выдержала. Что-то мучило ее, что-то было не так!

— Стойте! — взмолилась она. Эльфы осадили коней и уставились на нее. — Мы должны вернуться, иначе нам всем грозит опасность. Нельзя впускать Морригану в дом!

— Мы никому ничего не должны. Едем! — скомандовал Атлендор.

— Утекар… вы поедете со мной?

— Я только и умею, что орудовать мечом, — сказал Утекар. — А сейчас я ранен и даже этого не могу. И Морригана страшит меня больше, чем бесчестье. Едем!

— Колин, а ты?

— Да что с тобой, Сью? Ты же знаешь: мы больше ничего не можем.

— Ну и пусть! — Она стиснула зубы, пришпорила коня и, развернувшись, поскакала вниз, к Эрвуд-холлу.

— Сьюзен! — завопил Утекар.

— Она сама повернет назад, как увидит, что мы за ней не едем, — проворчал Колин.

Но Сьюзен даже не оглянулась. Она чуть помедлила у подножия круглого холма — и вместо дороги, что вела на правый склон, свернула налево, на узенькую пешеходную тропку.

— Она скачет к дому! — закричал Колин и пришпорил Мелинласа, чтобы мчаться вдогонку.

Но Мелинлас не двинулся с места. Ни шпоры, ни поводья — ничто не помогало. Он не артачился, как обычный конь, он просто тихо и смирно стоял на месте.

Колин спрыгнул в густой вереск и бросился бежать. Утекар, бормоча проклятия, тронулся было следом, но Мелинлас лягнул его коня и так оскалил зубы, что тот не посмел ослушаться и тоже застыл как вкопанный. Пешком Утекар идти не мог: он слишком ослабел. Эльфы молча ждали.

Тропинка была заросшая, скользкая, далеко внизу журчал ручей. Ветки хлестали Сьюзен по лицу, но она ощущала лишь одно — жгучий холод вокруг запястья.

Вот и конец тропы. Сьюзен подняла голову: перед домом, одетая в черную мантию, в окружении кошек и бодлинов стояла Морригана.

Сьюзен натянула поводья. Бодлины и панги при виде ее подняли визг и в ужасе разбежались: им она явилась преображенной. Но на Морригану чары не подействовали. Она подняла руку.

Сьюзен посмотрела ей в глаза, светящиеся, как у совы, с черными водоворотами зрачков, — и ее охватило гнетущее чувство опасности. Лунный свет наполнял Морригану таким могуществом, что даже ручей замолк, едва она подняла руку, и в ночном воздухе разлился липкий страх.

— Вермиас! Эслевор! Франсам! Бельдор!

Словно черная молния вылетела из ее руки и метнулась к Сьюзен. Та машинально заслонилась локтем — и обнаружила, что на браслете выступило магическое слово. Слово было иное, чем на Ясной горке, но она прочла его вслух и вложила в него всю свою волю:

— ГУРАНДОС!

Белое огненное копье выросло из браслета Сьюзен и пронзило мрак, скрестившись на полпути с черной молнией Морриганы. Они сплелись как змеи, треща и рассыпая искры.

— Салибат! Ретеррем! — крикнула Морригана.

Черный луч напружинился, раздался в ширину и, напирая на белый, загнал его обратно.

Сьюзен привстала в стременах, уже не глядя на Знак Фотлы, и с языка у нее сами слетели слова, которых она никогда не слышала:

— Пер седем Балдери эт пер гратиам туам хабуисти…

Белый луч опять прорезал тьму, но Морригана отбила удар, и Сьюзен почувствовала, что слабеет. Черная сила тянулась к ней, точно хищное щупальце. «Почему непременно я? Неужели больше некому…» — и в тот же миг чернота настигла ее. Судорожно изогнувшись, она опрокинулась навзничь и погрузилась во мрак.

Когда Сьюзен открыла глаза, Морригана стояла к ней спиной, а лицом — к дому. Ведьма была так уверена в своей силе, что не приняла Знак Фотлы всерьез и не заметила, что ее смертоносный удар всего лишь оглушил его владелицу. Но бороться дальше Сьюзен не могла. Что поделаешь, она не справилась… Нужно предупредить Каделлина или Ангарад: это их дело, а с нее хватит!

— Бестицитиум консолатио вени ад ме вертит Креон, Креон, Креон, кантор лаудем омнипотентис эт нон комментур… — нараспев, простирая руки к дому, бормотала Морригана, — принципием да монтем эт инимикос о простантис вобис…

Сьюзен повернулась и поползла к лошади, которая стояла словно окаменев. Она уже взялась за поводья, когда Морригана внезапно повысила голос:

— …пассиум синцисибус. Фиат! Фиат! Фиат!

В доме загремел гром, из верхних окон повалил дым — и вдруг передняя стена рухнула и наружу вырвалось черное облако. В середине его плавали два багровых диска.

Больше не мешкая, Сьюзен забралась на лошадь, отчего та мгновенно ожила, и они помчались прочь. Позади сдавленно вскрикнула Морригана, но они уже повернули за угол и скакали по тропинке над ручьем.

Броллахан разрастался над Эрвуд-холлом; огромный, полный сил, напитавшийся мощью луны и своей недавней тюремщицы. Он увидел всадницу в долине и эльфов на холме и завис над ними, чтобы не спеша рассчитаться за свое многовековое заточение.

Сьюзен почувствовала, что небо над ней почернело. Она подняла голову: сплошная тьма! Даже Знак Фотлы померк и букв не было видно. Тьма поглотила все вокруг, она забивалась в рот, слепила глаза и стучала в ушах. Вот уже и рассудок подернулся тьмой: мир куда-то уплывал…

И тут она услышала голос — торопливый, взволнованный голос Владычицы Озера:

— Рог! Охотничий рог с золотым ободком! Все потеряно: труби!

Непослушными пальцами Сьюзен пошарила у пояса и поднесла к губам Ангалак.

Звук его был словно музыка ветра в сверкающих ледяных пещерах. А вместе с ветром донесся стук копыт и далекие голоса: «Мы здесь! Мы мчимся!» И тьма растаяла.

Возле стремени Сьюзен, положив ладонь на холку ее коня, бежал человек исполинского роста с могучими оленьими рогами. А вокруг плескались красные, голубые, черные, белые плащи, развевались лошадиные гривы. И она полетела с ними, как соломинка на ветру.

Впереди, в отдалении, показались девять всадниц: у каждой на руке сокол, на поводках — гончие псы. Они приближались, и радость захлестнула Сьюзен, и она позабыла обо всем на свете. Селемона! Сейчас они встретятся, и горечь Луноцвета больше их не разлучит.

Она пришпорила коня. В ушах у нее звучал ликующий зов, тот самый, что поднял всадников, спавших в курганах. Но тут в ночи раздался голос Ангарад:

— Оставьте ее! Она еще дитя! Ее время не пришло!

Тогда Охотник убрал свою руку, и Сьюзен начала отставать. Как она ни старалась, расстояние между ними все увеличивалось. Она словно пробуждалась от счастливого сна, в котором сбылись ее заветные мечты, и медленно возвращалась к унылой, холодной яви. Сейчас она отдала бы жизнь, чтобы только остаться с ними и разделить их торжество.

Воины вальгаллы были уже далеко. Их очертания побледнели и растаяли в ночном небе.

— Селемона!

Но нет, ее опять не взяли, бросили здесь, как ненужный сор! А по небу мчались живые созвездия, и далекий голос прозвенел у нее в ушах:

— Еще не пора! Время не пришло! Встретимся, когда придет время!

И Сьюзен осталась одна посреди темной пустоши; в лицо ей дул ночной ветер, а сердце разрывалось от радости и тоски.

Колин не успел добежать до круглого холма: он увидел, как над деревьями появился Броллахан. В тот же миг из долины выехала Сьюзен, но он ничем не мог ей помочь.

Броллахан рос на глазах. Он так быстро настигал всадницу, что казалось, она скачет не вперед, а назад. Вот он превратился в гигантский смерч, вытянул нижний конец наподобие хлыста и занес его над головой Сьюзен. Грохнул взрыв, оглушенный Колин покатился по земле, и большущий кусок холма, на котором только что была Сьюзен, откололся и сполз в овраг. И над ним, снижаясь, заклубился Броллахан.

Но когда в голове у Колина прояснилось, до него донесся новый звук, такой невыносимо прекрасный, что он навсегда потерял покой. Это пел охотничий рог, точно лунный свет на снегу, а из-за горизонта ему отозвался другой, и серебряные молнии пронзили черное облако Броллахана, и застучали копыта, и послышались голоса: «Мы здесь! Мы мчимся!» — и все облако засеребрилось, так что стало больно смотреть.

Все ближе звенели копыта, все сильней гудела земля, и Колин открыл глаза. Облако скользило по земле, рассыпаясь на отдельные пятна серебристого света… И вот уже это не пятна, а сверкающие всадники, и впереди — их царственный повелитель, чью голову солнечной короной венчают раскидистые рога.

Вдруг один из всадников начал отставать, и Колин узнал Сьюзен. Она мчалась во весь опор, но как будто стояла на месте. Звездный свет вокруг нее померк, и осталась лишь маленькая темная фигурка, одиноко тянувшая руки вслед сияющей кавалькаде.

Всадники поднялись в небо, замерцали вереницей гигантских созвездий, а навстречу им уже мчались девять звездных амазонок, чьи волосы струились как ветер. И вместе они понеслись по ночному небу — над землей и морем, за горизонт, — ибо Древние Чары навек обрели свободу и луна опять была молода.