Наутро Сьюзен чувствовала себя хорошо, вид у нее был вполне здоровый — будто ничего не произошло. Бесс все-таки продержала ее в постели до приезда врача и только диву далась, когда тот не обнаружил у девочки никакой хвори.

Проходили дни. Ребята подолгу пересказывали друг дружке свои приключения. Сьюзен, однако, заметила, что все происшедшее с нею после падения в пруд быстро стирается из памяти. Точь-в-точь как сон: сперва он кажется ярче самой яви, но очень скоро блекнет, отступая под натиском дневных впечатлений. Тот сбивчивый рассказ, прозвучавший, пока во рту еще не растаяла горечь Луноцвета, оказался самым подробным: больше она ничего припомнить не могла.

Зато ее не на шутку встревожили разговоры о Броллахане. И хотя Колин в подробности не вдавался, его истории не давали ей спать несколько ночей.

А вот картину, увиденную в ночном небе, когда он оттащил Сьюзен от подоконника, — ее Колин постарался описать как можно точней. Но все напрасно! Лучшее, что он мог придумать, — это сравнить небесных наездниц с иллюстрациями к разделу «Созвездия» в их старой энциклопедии, где Орион изображался в виде утыканного звездочками великана, а Кассиопея — царицей на троне. Но для Сьюзен все было иначе. Селемона виделась ей не звездным контуром, а обычным живым человеком, таким же, как Колин, и больше она ничего не желала знать.

Что касается странных шагов на дороге, для ребят они так и остались загадкой. Колин, правда, попробовал разузнать у Гаутера, водятся ли на Кряже олени.

— Вот уж чего нету, — отвечал тот. — Лорд Стэнли разводил их когда-то в Олдерли-парке, да они давно перевелись.

Сьюзен больше всего захватил рассказ Колина о старой, прямой дороге: как он искал ее и мчался по ней в ночи. И однажды вечером, когда они возвращались домой от Холивелла и поблизости замаячил Сигнальный холм, она не удержалась.

В тот день ребята побывали в Хранилище: их пригласил туда Альбанак, чтобы вместе выяснить у Атлендора, помог ли эльфам волшебный браслет. Ответ был краток: у него ничего не вышло, Знак Фотлы не повиновался ему. Тут разгорелся спор: ехать ли Сьюзен на север с Атлендором; при этом то и дело упоминался Броллахан, который беспокоил Альбанака ничуть не меньше, чем судьба лиос-альфаров.

— Не хотел бы я, — вздыхал Альбанак, — уезжать отсюда, пока Броллахан на свободе. Мы должны его изловить — а мы и понятия не имеем, где он прячется! И, однако, лиос-альфарам пора отправляться на север, и мой долг — ехать с ними, ибо я связан клятвой…

Говорили долго, да так ни о чем и не договорились. И вот теперь ребята стояли у Сигнального холма.

— Залезем наверх, — предложила Сьюзен.

— Давай, — согласился Колин, — хотя вообще-то смотреть там не на что.

— Знаю. Я просто хочу поглядеть, как взойдет луна. Дорогу мы, наверно, не увидим, но я хоть представлю себе, как это было. Глупо, конечно, но мне очень хочется.

— Погоди, — сказал Колин, — а как же Бесс и Гаутер? Поздно уже, а до луны еще полчаса, не меньше.

— Ну они ведь знают, куда мы пошли. И Гаутер не станет зря беспокоиться. Идем!

Они взобрались на вершину холма и уселись на каменные обломки. Колин, как умел, растолковал Сьюзен, откуда и куда тянулась дорога. Осталось только дождаться луны, но ждать было холодно и скучно.

— У тебя спички есть? — спросила Сьюзен.

— Кажется, нет.

— Ну поищи!

Колин вывернул карманы. Среди катышков свалявшейся шерсти, комочков серебряной бумаги и каких-то крошек отыскалась одна замусоленная спичка.

— А не опасно здесь разводить костер?

— Да что ты! Тут ведь песок, и деревьев рядом нету.

Для растопки они набрали сухих рябиновых прутьев, а у подножия холма наткнулись на старую поваленную сосну.

— Помногу не клади, а то не разгорится, — командовала Сьюзен.

Со спички на прутик, с прутика на ветку скользнул огонек — и вот уже занялись сосновые сучья, пламя с ревом взметнулось ввысь. Колин и Сьюзен торопливо кидали в костер припасенный хворост, но огонь пожирал его еще быстрей.

— Погоди, — сказал Колин, — как бы он слишком не разгорелся. Это не дерево, а сплошная смола!

Но Сьюзен позабыла обо всем на свете, кроме огня. Она снова помчалась вниз, к поваленной сосне, и схватилась за самую толстую ветку.

— Что стоишь, Колин, помогай! Сейчас он у нас заполыхает…

— Нет! — В голосе Колина прозвучала тревога. — Не надо, Сью, тут что-то не так. Мне холодно!

— Это от ветра, — крикнула Сьюзен. — Ну скорей же, а то все сгорит!

Она всей тяжестью навалилась на непослушную ветку, с треском обломила ее и поволокла вверх по склону. Колин бросился ей навстречу и схватил за руку:

— Сью! Ты что, не чувствуешь? Он совсем не греет!

И в тот же миг с вершины холма прозвучал холодный голос:

— Кто это жжет огонь на кургане в канун Гомрата?

Дети обернулись. На сигнальной площадке стеной стояло пламя. И сквозь эту стену — прямо из пламени — на них глядели трое недвижных всадников. Их вытянутые фигуры и узкие лица казались частью огня и горящих ветвей, изменчивыми видениями, какие грезятся, если долго смотреть в костер. Но зыбкие призраки на глазах наливались жизнью, округлялись, твердели, обретали силу и плоть. И смотреть на них было страшно.

Алые туники, алые плащи. Алым светом горели их глаза, и огненно-рыжие пряди были стянуты обручами червонного золота. Алый щит за спиною, в руке кровавое копье, и под каждым — конь красно-рыжей масти. Все пламенело на них: одежда и волосы, доспехи и сбруя.

— Вы… вы кто? — еле выговорил Колин. — Что вам нужно?

Средний всадник привстал в стременах, воздев над головою огненное копье:

— Э-ге-гей, сын мой! Добрая весть! Пробудились наши скакуны, дремавшие в древнем кургане! И сами мы пробудились от сна: конники Донна, воины вальгаллы[1], дружина Эрлатингов! Добрая весть, великая весть!

Он подбросил копье высоко в небо, и оно четырежды полыхнуло огнем. Всадник поймал его, помахал им в воздухе, и вся троица медленно выехала из костра. Капли огня стекали с них, будто алая ртуть. Теперь они зловеще чернели на фоне пламени, и лишь над копьями плясали рыжие лохмы огня.

— Бежим, — спохватился Колин.

Они бросились к лесу, но не тут-то было. За спиной застучали копыта, и две пары железных рук подхватили их и перекинули через лошадиные холки. Кони рванули с места и понеслись во мрак, словно земля горела у них под ногами.

Когда Сьюзен получила в подарок браслет Ангарад Златорукой, ей не открыли всех его тайн, но обещали, что он выручит ее в трудную минуту. И вот теперь, болтаясь вниз головой под грохот копыт, она кое-как собралась с силами и принялась колотить то коня, то всадника той самой рукой, на которой поблескивал серебряный ободок. Но это не помогло. Всадник перехватил ее запястье и равнодушно взглянул на браслет. Потом он легко приподнял ее и усадил верхом впереди себя. Он не боялся, что пленница соскочит: скорость была такая, что Сьюзен мертвой хваткой вцепилась в гриву, не пытаясь больше сопротивляться.

Они скакали на юг: две мили под уклон, по длинной стороне Кряжа. Позади остались Мельничный лес и Бентова роща, Хайер-хаус и пастбище Дженкинс Хей. Потом они выехали на равнину, и впереди замаячил курган. На вершине его росли высокие сосны.

Всадники натянули поводья; те двое, что везли ребят, подъехали поближе и встали вровень с вожаком. Было очень тихо. В недвижном воздухе висели лоскутья тумана, и, вздымаясь, чернел на пути крутобокий холм.

Вожак приблизился к подножию кургана, поднял копье и метнул его в гущу сосен. Алые язычки соскользнули с наконечника на древко, и летящее копье занялось огнем. Оно ударилось о ствол ближайшей сосны и вернулось к владельцу — прямо в его отливавшую красным ладонь.

Древко уже не горело. Но теперь полыхали сосны. Пламя взвилось до неба, как на Сигнальном, не источая тепла и даже не обуглив стволы. И, как стальной клинок, сквозь треск и гудение пробился зычный голос вожака:

— Пробудитесь, сыны Аргатрона! Проснитесь, Ульмриг, Ульмор, Ульмбег! В путь, воины вальгаллы!

Прошумел ветерок, разметав лохмотья тумана, всколыхнулась огненная завеса, и послышались голоса:

— Мы здесь! Мы едем!

Потом огонь расступился и показались трое всадников.

На них были белые плащи с золотыми застежками, в руке у каждого — плеть. Курчавые волосы — как золотое руно, а кони белее первого снега на голой черной земле.

Едва завидев их, алые всадники повернули коней и поскакали дальше. Колин, висевший поперек седла у последнего седока, видел, как сзади замелькала вереница белых плащей.

В этот раз они проехали меньше полумили и остановились у Ферн-хилла — Папоротникового холма. Пять величавых сосен венчали его вершину. И вновь просвистело копье, загудело пламя и прозвучал в ночи знакомый призыв:

— Пробудись, о Фиорн, сын Дунарта! Восстань из кургана, владыка северных гор! В путь, воины вальгаллы!

— Я здесь! Я еду!

Из круга пылающих сосен выехал одинокий всадник. Сурово глядели его глаза под нависшими бровями, длинная раздвоенная борода была заплетена в косы, на голове — косматая черная шевелюра, великолепная и устрашающая. Плаща на нем не было, только грубая волосяная рубаха, а на груди круглый щит с пятью золотыми дисками, в светлых бронзовых заклепках. В руке он держал железный бич о семи цепях тройного плетения, с шиповатыми набалдашниками на концах. Конь под ним был вороной, с золотистой гривой.

И они помчались дальше: алые всадники, белые всадники и косматый северный король. Еще милю проскакали по Монашьей пустоши и встали у Ратниковой горки, где толпятся на плоской верхушке стройные сосны, а по ночам мелькают таинственные огни. Но сейчас там горело яркое пламя.

— Пробудись, Фаллоуман, сын Мелимбора! Пробудись и ты, Дагда, сын Толла! В путь, воины вальгаллы!

У этих были прямые черные волосы, стриженные в кружок, и блестящие темные глаза. Одетые в черные сутаны с капюшонами чуть не до пят, оба держали наготове увесистые мечи с широкими желобками посередине. Кони под ними чернели, как ночь: даже языки у них были черные.

И вновь замелькали рощи, луга и ручьи, изгороди и проселки. Кейпсторн и Уистерфилд, Уитингтон и Уэллтроу, больше трех миль проскакали они, и вот перед ними Брод-хилл — Широкий холм: в старину его называли Крепостным.

Чиркнуло по небу огненное копье, вспыхнули сосны.

— Пробудитесь, сыны Ормара! Проснитесь, Мэдок, Мидхир, Матрамил! В путь, воины вальгаллы!

— Мы здесь! Мы едем!

Плащи на них голубели, как небо после дождя, золотые кудри струились по плечам, в руках были дротики с пятью шипами на концах и серебряные щиты с золотыми шишечками: по пятьдесят на каждом, а в центре — крупный самоцвет. Они сверкали в ночи, словно три маленьких солнца. Копыта их лошадей сияли начищенной медью, а шкуры лоснились, как золотая парча.

Теперь все были в сборе, и кавалькада помчалась назад, к Сигнальному холму. Упругий дерн и твердый камень еще долго хранили следы этой бешеной скачки, а в воздухе вихрились и оседали тучи крохотных искр.